Однажды, вырвавшись из грохота разухабисто-напористой идеологической глупости и пошлости, тихий и мудрый голос поэта навсегда остался в сознании огромного числа людей не просто современным. Он закрепился как олицетворение существующего сегодня, сейчас, где-то совсем рядом, благородства и интеллигентности, глубокого лиризма, тонкой, ироничной искренности, мужественной доброты...
Судьба Булата Окуджавы символична — он родился 9 мая, а ушел из жизни 12 июня — в День независимости России. Его творчество — яркий монолог о неприкосновенности права каждой личности на духовную свободу.
В публикации, которую мы предлагаем вниманию читателей, Булат Шалвович рассказывает о себе сам. Она составлена из интервью поэта, ответов на записки слушателей на его концертах разных лет, мы использовали и отрывки из книги «...Я никому ничего не навязывал».
Я родился в 1924 году в Москве, на Арбате. По происхождению я — грузин, но, как говорят мои грузинские друзья, «грузин московского разлива». Учился в школе, как все. После девятого класса семнадцати лет добровольно ушел на фронт. Был очень, сейчас я вспоминаю, смешной и нелепый солдат, конечно. Но старался честно делать то, что мне поручалось. Героем не стал — на амбразуры не бросался. Остался жив. Был ранен. Учился в университете. По образованию я филолог. Ну и по мере обучения в университете писал стихи, подражательные стихи. Учился.
После окончания университета поехал в Калужскую губернию в сельскую школу. Работал учителем русского языка и литературы. Писал стихи, посылал их в калужскую областную газету. Получал стандартный ответ, как обычно пишется: «Вам нужно больше читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова». Читал. Преподавал. Писал. Потом однажды приехал в Калугу, зашел в редакцию этой газеты, говорю — вот я такой-то. А так как я им много посылал, они уже мою фамилию запомнили. Они говорят: «Да, это вы, да?! Ну заходите, заходите! — как старому знакомому. — Есть новенькое что-нибудь?» «Есть», — говорю я, и дал им те же самые стихи, которые они мне отправили обратно. И они их опубликовали. И так я начал печататься. Даже получил маленький гонорар. Счастлив был безмерно. Потом я переехал в Калугу — работал в калужской школе. И так как в то время там поэтов серьезных не было, то я считался самым лучшим. И это мне очень кружило голову. И даже пошел разговор о маленькой книжечке стихов. И вышла, наконец, маленькая книжечка очень плохих стихов, потому что я писал — ну о чем я мог? — я писал стихи в газету к праздникам и ко всем временам года. Значит: весна — стихотворение, зима — стихотворение, по известным шаблонам. Все это печаталось, потому что это было очень спокойно, благополучно, и я получал гонорары. У меня даже появился узкий круг читателей. Ну — продавщицы книжных магазинов... человек двадцать, может быть. Я был уже известен в узких кругах. Но где-то в глубине червь сомнения жил во мне: что этого недостаточно, того, что я делаю. Но это благополучие было так приятно, что мне не хотелось особенно шевелиться.
Затем я с этой маленькой книжечкой переехал в Москву снова и попал в одно литературное объединение, где были моего возраста молодые люди, очень крепко подготовленные, которые в то время уже писали прекрасные стихи. Но не опубликовали еще ни одной строчки, потому что это не так просто. А я разговаривал с ними снисходительно, потому что я автор книжки. Потом они устроили мое обсуждение и на этом обсуждении начали меня бить. Сначала я подумал, что они от зависти, но очень быстро понял, что я этого заслуживаю. Потом я обиделся на себя самого: года полтора я не писал ничего, мучился очень. Но потом природа взяла свое, и я снова стал писать, но уже совсем иначе.
Первая песня появилась у меня совершенно случайно в 1946 году. Тогда я был студентом первого курса университета. Я очень гордился своим новым званием и, так как я писал стихи, решил написать обязательно студенческую песню. По моим представлениям, студенческая песня должна быть очень грустной, типа «Быстры, как волны, дни нашей жизни...» — что-то в этом роде. И вот я написал эту песню. После этого я десять или одиннадцать лет никаких песен не писал и об этом вообще не думал. И не думал никогда, что я смогу выйти на эстраду с гитарой. Но вот в 1957 году я совершенно случайно написал шуточные стихи и придумал мелодию, спел эту песенку своим друзьям. Им это очень понравилось. И за эту песню в течение многих лет меня люди, которые не были хорошо знакомы с моим творчеством, считали сочинителем блатных песен. Хотя я никогда ни одной блатной песни не написал, не имею к этому отношения, хотя с уважением отношусь к блатному жанру — к настоящему — как к фольклору. Но лично я никогда в этом жанре не работал. Но эту песню с легкой руки легкомысленных критиков почему-то причислили к блатным. Хотя эта песня, в общем, шуточная и о грустной вещи — о том, что он любит, а она не любит. Это песня о Ваньке Морозове.
Я был очень робкий человек. Иногда я выступал со стихами в числе других поэтов, и меня воспринимали очень средне. Меня это вполне устраивало. Была маленькая потребность — может быть, это любовь к фольклору — была маленькая потребность некоторые свои стихи не просто читать, а чуть-чуть декламировать, а еще бы лучше под музыку. И однажды меня научили на гитаре трем аккордам — самым примитивным. И я взял гитару, и однажды, когда мы встретились с друзьями, я свое старое шуточное стихотворение напел под случайную мелодию, которую только что придумал, и моим друзьям очень понравилось. И мне это было очень приятно, и я тут же напел второе стихотворение. Потом у меня появилось пять таких песен, потом шесть. Я работал тогда в «Литературной газете». И однажды вечером, в конце рабочего дня, позвонил незнакомый человек и сказал мне: «Не согласитесь ли вы приехать к нам домой попеть свои песни?» «Конечно!» — сказал я с радостью — и поехал по незнакомому адресу. Приехал. Там собралось человек тридцать тихих интеллигентов, стоял магнитофон — тогда это была большая новость. Я спел им эти пять песен, потом мы сделали перерыв, потом я спел снова эти пять песен, потом мы опять сделали перерыв, потом я опять эти песни спел... Магнитофон записывал. Я оттуда уехал. Забыл этот адрес. На следующий вечер мне позвонил совершенно незнакомый человек и сказал: «Не приедете ли вы попеть свои песни?» — и я опять поехал. И так я ездил года полтора по чужим домам. Количество песен прибавлялось, магнитофоны крутились, все это переписывалось. Потом я начал получать письма из других городов. Например, из города Кирова я получил письмо, где один рабочий мне писал, что он слушал на ленте мои песни, они ему очень понравились, особенно понравились ему десять песен — он приводит список — и ни одной моей песни. Да, тогда все мне приписывалось: «Здравствуй, моя Мурка!..» и многие другие песни. Потом некоторые в России все время думали, что Окуджава — это женщина.
Однажды мне предложили выступить публично. Это было в ленинградском Доме кино. У меня уже тогда было двенадцать песен. Я спел в первом отделении двенадцать, во втором я их повторил снова. Меня очень хорошо принимали, была очень хорошая аудитория. А потом, когда я вернулся в Москву, мне позвонили из московского Дома кино и говорят: «Что же это вы?! В Ленинграде выступаете, а в Москве не выступаете!» Я сказал: «Пожалуйста!» — и помчался туда. Но это был не мой вечер, а это был вечер отдыха, суббота. Значит, большой зал, сидит публика, которая меня вообще не знает. Представьте себе — вот такой зал, сцена, выступает эстрада: контральто поет арию, потом выходит какой-то тяжеловес, поднимает гири, потом чтец читает стихи Маяковского. Потом говорят: «А сейчас Булат Окуджава споет свои песни». В зале пахнет шашлыком из ресторана, публика идет в ресторан, возвращается обратно — все время такое вот времяпрепровождение. Я выхожу — маленький, тщедушный, становлюсь в углу сцены, микрофон плохой, играть на гитаре не умею, петь не умею. Начинаю петь свою песню. В зале начинается свист. Я беру гитару — и ухожу со сцены.
А после этого начался большой скандал. Композиторы меня ненавидели, гитаристы презирали, вокалисты на меня были обижены. Так продолжалось несколько лет — до тех пор, пока не выступил в прессе один поэт, старый, заслуженный, и сказал всем: «Успокойтесь, это не песни — это просто способ исполнения своих стихов». И тут все успокоились, каждый занялся своим делом: увидели, что я им не соперник. В Союзе писателей меня обсудили — приняли в Союз писателей. Но, правда, до этого было несколько фельетонов в газетах. В фельетонах, например, писали такие вещи: «Вот на эстраду вышел молодой человек с кудрявым чубом (тогда еще у меня был) и стал петь какие-то пошлые песни под гитару. Но за таким поэтом девушки не пойдут — девушки пойдут за Твардовским и Исаковским!» Такой оригинальный способ определять качество литературы — за кем пойдут девушки. Вот сейчас все это очень смешно, конечно, а тогда было не до смеха.
У меня есть песня про Леньку Королева. Меня однажды вызвали наверх и сказали, чтобы я эту песню не пел, потому что она неправильно ориентирует нашу молодежь. «Чем же неправильно?» — спросил я. «Ну видите ли, там у вас ваш Король уходит на фронт. Ну, во-первых, королей у нас нету. А потом — когда он погибает, его некому оплакивать. Как, то есть, некому оплакивать — а общество наше?» Но я, на свое счастье, продолжал ее петь. Пел я ее года три, пока у меня не сочинилась другая песня, про дураков. И мне в связи с этим пришлось опять совершить путешествие туда, и мне сказали: «Послушайте, у вас же есть замечательная песня про Леньку Королева! Зачем вам петь про дураков?..» Я понял, что время — прекрасный доктор, оно все само ставит на свои места. Ну, это было давно — теперь мы уже другие люди. Мы же воспитываем время, но и время нас воспитывает: мы постепенно привыкаем к вещам, которые нам кажутся несуразными, неестественными, иногда даже опасными. Потом привыкаем, потом все становится на свои места. Главное только — не поддаться, быть твердым, принципиальным, а время само сделает свое дело: оно оставит лучшее, а слабое и худшее оно постепенно отметет в сторону. Но, к сожалению, тогда уже, когда все стало на свои места, я перестал писать стихи — стал писать прозу. И вот за двенадцать лет я написал три романа, сейчас заканчиваю четвертый. Мне казалось, что я никогда не приду снова к стихам и песням, но в прошлом году мне повезло: вот на меня снизошло вдохновение, и я написал новые стихи, и некоторые из них стали песнями.
Я жил на Арбате с двадцать четвертого года по сорок первый. В сорок первом году меня выселили... То есть не то, что выселили — я ушел на фронт, а когда вернулся, квартира была занята и мне ее не вернули, потому что я числился сыном врагов народа. Значит, я не мог за нее воевать. Ну вот, и с тех пор с Арбатом было покончено.
Что собой представлял Арбат? Это была прелестная улица. Внешне. Для меня это родная улица, я очень люблю ее. Но сейчас я не склонен идеализировать прошлое. Прежде это была правительственная трасса, по которой ездил Сталин. Поэтому все ворота и подъезды были забиты специальными людьми. Тогда я как-то не понимал этого, и даже интересно было. А сейчас вспоминать об этом неприятно...
Жили скученно. Подавляющее большинство — в коммунальных квартирах. Теперь вот говорят, что в коммунальных квартирах есть своя прелесть и даже что расселение по отдельным квартирам принесло в нашу жизнь какие-то дополнительные сложности... Так говорят. Не знаю...
Задача художника — музыканта ли, поэта ли, прозаика, живописца — во все века и времена всегда одна и та же: имеющимися в его распоряжении средствами рассказать о себе, выразить себя. Что я — по мере своих возможностей и сил — и пытаюсь делать. И я думаю, что бумажный солдат, если он когда-то нашел отклик в душах других людей, наверное, это явление более распространенное, чем я сам, со своими слабостями и неудачами житейскими. Я думаю, что и среди вас, хотя вы все очень мужественные и закаленные люди, тоже найдутся, если поискать как следует.
Я и не хочу, и не собираюсь никого перевоспитывать. Пусть время перевоспитывает. Оно или перевоспитает, или нет. В конце концов, эти люди прожили свою жизнь — что же теперь? Я не считаю возможным и следующее поколение воспитывать на свой вкус. Мне многое не нравится, ну и что? Отвернись, если не нравится. Свобода — не стихия, не вольная волюшка. Мы многому должны научиться. Мы, наконец, посмотрели на себя и увидели, что очень несовершенны, примитивно мыслим, многого не умеем. Каждому нужно привести себя в нормальное состояние, тогда и общество станет более нормальным. Слава богу, что смогли к этому прийти — значит, мы еще не полные идиоты и не полные скоты.
Мы переживаем трагические обстоятельства, и естественно, что люди обескуражены, напуганы, многого не понимают. Период реанимации — то ли выживем, то ли нет...
Я верю в духовный потенциал России, в русскую культуру. Бывали ситуации крайние, но общество выходило из них — с потерями, но выходило и начинало качественно новую жизнь. Верю, так и будет. Но к надежде на скорые, ранние удачи отношусь подозрительно. Есть во властных структурах умные, честные личности, которые пытаются наладить нашу жизнь, часто неумело, часто срываясь — ну что делать?
По-грузински это звучит «Равкна!» — трагическое звучание.
Публикацию подготовил Александр КАРПОВ