С предыдущими заседаниями клуба, а - соответственно - с предыдущими эпизодами "РЕИНКАРНАЦИИ", можно ознакомиться, воспользовавшись нарочно для того созданным КАТАЛОГОМ АВТОРСКОЙ ПРОЗЫ "РУССКАГО РЕЗОНЕРА"
Всем утра доброго, дня хорошего, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute, или как вам угодно!
Думаю, именно с этой главы начинается "отсчет утопленников" - жертв "реинкарнации". Устроив сразу две масштабных провокации (первую - благодаря которой власть в нашей вымышленной конституционной монархии перешла к "новым коммунистам", и вторую - позволившую им "развязать руки" по отношению к несогласным), Марков и Ко перешли от слов к действию, в результате мы с удивлением выясняем, что... Слушайте, а ведь ничего по сути не поменялось! Но как же так? Неужели этот "эксперимент" (помните - как там у Стругацких? "Эксперимент есть эксперимент!"), все эти диспуты и громкие посулы - всё обернулось обычнейшей политической демагогией, конечная цель которой оказалась всё той же, что шестьдесят лет назад?
РЕИНКАРНАЦИЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ
(Из экстренного выступления по центральным телевизионным и радиоканалам Председателя Центрального Комитета Коммунистической Партии Российской Народной Конфедерации Ивана Дмитриевича Маркова от 4-го ноября 197… года)
- Сограждане! Товарищи! Единомышленники! Я обращаюсь к вам именно так, потому что уверен, потому что знаю, что почти все население, все народы нашей страны приветствовали и от всего сердца поддерживают как приход к власти нашей партии, так и все наши начинания и сам курс на процветание Российской Народной Конфедерации. В том, что она именно народная – уже, думаю, ни у кого не осталось ни тени сомнения, а если и осталась у кого-то, то, полагаю, ненадолго, ибо главной нашей заботой была и есть забота о простом труженике, в каком бы городе, селе, деревне он ни проживал. Я сказал «ни у кого» - но не имел в виду жалкую кучку отщепенцев, предателей Родины, заговорщиков с ядом в черных сердцах, откровенных мерзавцев, жаждущих ради своего сомнительного благополучия, ради шанса быть допущенным к народному богатству пожертвовать всем: страной, народом, миллионами жизней, целостностью Конфедерации… Эти, с позволения сказать, люди вступили в преступный сговор с добровольно отрекшимся от престола бывшим Императором, с церковью, с рядом иностранных государств, обманом, шантажом, посулом вовлекли в свои планы тысячи слабовольных сограждан, и за короткое время сплели чудовищную по своей циничности и размерам паутину заговора. Чего хотели эти люди, спросите вы? Я скажу честно – не знаю, это только предстоит выяснить органам следствия, пока известно только одно: целью заговора являлось насильственное свержение законного легитимного правительство Российской Народной Конфедерации, если это понадобится – с помощью оружия, и даже – если бы это стало необходимым! – при содействии вооруженных сил некоторых государств – стран НАТО. Они готовы были пролить кровь – вашу кровь, дорогие сограждане! Они готовы были даже расплатиться за услуги с иностранными наемниками-ландскнехтами исконными русскими землями – так велика была их ненависть к народной власти и к вам, так огромно была их желание только им одним обладать народным достоянием – недрами, газом, нефтью, лесами, морями…
У меня нет слов, чтобы выразить вам, как горько, как невыносимо больно было мне узнать – кто именно был вовлечен в эту отвратительную, зловонную сеть! Уже через самое короткое время вы и сами сможете прочитать их имена: большей частью это бывший так называемый «цвет нации» - те, кто долгие годы состоял в прежнем правительстве, сочувствовал ему, зарабатывал миллионы на труде простых рабочих, жил во дворцах, кичился бессмысленными уже давно титулами. Это – и представители Русской Православной церкви, которую мы сознательно не трогали и оставили их владеть огромными территориями наших с вами земель. Мы думали, что они оценят это и присоединятся к нам, чтобы соединить наше желание служить простому народу Божьим словом. Однако они решили, что им и этого мало… Это – офицеры, оставшиеся служить новому правительству и русскому народу, и изменившие своей присяге. Это – слабодушные и златолюбивые так называемые «сочувствующие», обманутые агитаторами изменников. Только сейчас, когда следствие едва началось, список изменников уже насчитывает около десяти тысяч, и я очень боюсь, что их окажется гораздо больше!
В сложившейся ситуации, когда мы – и правительство, и народ – оказались обманутыми и преданными, крайне важно не допустить ни развития, ни повторения случившегося. Важно сделать выводы и вырвать с корнем ядовитые ростки государственной измены – как бы глубоко они не проросли, какие бы персоналии не оказались затронутыми. Я уже отдал распоряжение силовым структурам образовать единую межструктурную Особую Комиссию по расследованию и выявлению масштабов этой беспрецедентной и изуверской вакханалии антинародного зла – да, именно так, иначе я не могу охарактеризовать этот заговор! В комиссию войдут лучшие представители от народной милиции, армии и Комиссии по Государственной Безопасности, а также Министерства иностранных дел. Комиссия будет самыми скрупулезными и хирургическими, я бы сказал, методами, не давая честным согражданам ни малейшего повода для беспокойства или тревоги, выявлять и задерживать оборотней, затесавшихся в ваши ряды. Материалы следствия будут регулярно освещаться во всех средствах массовой информации – вы сами сможете стать свидетелями показаний этих волков в овечьих шкурах, мечтавших потопить Россию в крови, вы сами сможете убедиться, насколько близки мы были от погружения нашего с вами государства в братоубийственную резню!
Братья мои! Дорогие мои сестры, матери, дочери! Не поддавайтесь на провокации со стороны тех, кто еще ходит пока по нашей земле и притворяется законопослушным гражданином нашей страны! Проявляйте бдительность, не позволяйте одурачить себя, не слушайте тех, кто будет, пытаясь оправдаться, поливать грязью идеи беззаветного служения народу нашей с вами партии, кто будет убеждать вас, что они, мол, хотели только добра для всех! Вернуть утраченные богатства – вот какой была их истинная цель! Нам необходима ваша помощь! Я призываю вас к сотрудничеству! Чем быстрее мы выявим и разоблачим последнего изменника и предателя – тем сильнее окрепнет и станет безопаснее наша с вами Родина. Пусть мы находимся в кольце недружественных государств! Пусть нас не признают или, стиснув золотые зубы, смотрят на нас как на временщиков – мы-то с вами знаем, что только истинно народная власть способна привести страну к процветанию, успеху и счастью для каждого!
Сомкнем же плотнее наши ряды, дорогие мои сограждане!
... Николая Ильича арестовали тридцатого октября. Произошло это, слава богу, не дома – сама мысль о возможности такой сцены на глазах детей и особенно Елены Михайловны свела бы его с ума, – а в редакции, когда он вычитывал гранки. Сразу четверо крепких молодых ребят с широкими плечами и какими-то по-особому прищуренными глазами - будто знали некую чрезвычайно важную, необычайную тайну - бесцеремонно вторглись в его кабинет, и один из них – постарше - без предисловий заявил:
- Гражданин Адрианов, вы задержаны по постановлению ОсоК, вот ордер, собирайтесь, поедете с нами!
- Простите, по постановлению чего?.. – растерялся Николай Ильич, даже не успев похолодеть.
- ОсоК – Особой Комиссии при министерстве внутренних дел, - нетерпеливо дрогнув щекой, пояснил старший. – Собственно, вам объяснят!
- Но позвольте…, - теперь уже Николай Ильич точно похолодел… вернее, даже не похолодел, а почувствовал, как сердце, слабо пискнув, покатилось куда-то вниз живота. Его как-то сразу замутило. – Насколько я понимаю, должно быть постановление… прокурора, что ли? Это не по закону!
- Вам все объяснят! – еле сдерживаясь, но еще полувежливо ответил старший, давая знак коллегам, чтобы взяли строптивца под руки. Так его и препроводили через всю редакцию – на глазах у изумленных сотрудников – до грузового «Яра» с фургоном темно-серого цвета с надписью «Изоляционные работы». Внутри не было ни одного окошка, зато имелось два ряда откидных сидений – друг против друга. При неприятном тусклом свете красной лампочки Николай Ильич, пытаясь сохранить спокойствие, задал было несколько небрежно-шутливых вопросов старшему, но ответа на них не последовало: тот сидел с непроницаемым лицом, глядя сквозь Адрианова как через мутное стекло. «Неужели это – из-за моего участия в заговоре?» - лихорадочно думал Николай Ильич. – «Ну да, больше не из-за чего… Может, профилактическая беседа по поводу газеты? Мол, не пора ли вам уже уступить ее государству? Господи, хоть бы так оно и оказалось… А если все-таки из-за заговора?» - вновь как зубная боль засвербила скверная мыслишка. – «Вот вы, господин Адрианов, и попались на старости лет! Надо отработать тактику поведения…» «А что тут отрабатывать?!» - грубо перебил он сам себя. – «Варианта всего два: либо я признаюсь во всем и выдаю всех, либо… либо… Либо – плохо!» - с горечью резюмировал Николай Ильич. Первый вариант он решительно отмел как неподобающий и кощунственный для человека его положения и происхождения… Вернее, нет – не отмел, отложил в сторонку. На всякий случай. Если будут пытать, бить… Нет, это невозможно, мы же живем в цивилизованном обществе, коммунисты – хоть духовные наследники тех красных, но все-таки на дворе близится финал двадцатого века! А если все-таки?.. Если пригрозят пытками? Расстрелом? Это – невозможно, но вдруг?..
Из фургона его вывели в темный глухой двор, идентифицировать который было затруднительно – вокруг были глухие желтые, облупившиеся местами стены. Далее – по грязноватому коридору, из некоторых дверей доносились обрывки чьих-то фраз и стрекот пишущей машинки. Старший, уверенно шедший спереди, толкнул дверь с номером 115. «Надо запомнить!» - почему-то подумал Николай Ильич, хотя и не смог сам себе объяснить, зачем надо запоминать эти цифры. Внутри оказалась еще одна дверь и что-то вроде приемной – с тою разницей, что не было никакой секретарши, а была только длинная скамья, на которую двое помощников немедленно усадили Адрианова и сели сами. Старший вышел из другой двери, плотно заперев ее за собой, строго поглядел на Николая Ильича и сказал коллегам:
- Велели ждать. Вы остаетесь, после допроса – отведете!
- Почему – допроса?! – взвился возмущенный Адрианов. – Допрашивают арестованных! Я что – арестован?
- Вам объяснят! – заученно процедил старший и, кивнув своим, вышел в коридор.
Николай Ильич как-то сразу поник. Сердце колотилось очень быстро и, кажется, поднялось давление. «Пульс, наверное, около ста!» - подумал он. – «Сейчас бы полежать… Леночка сойдет с ума, если узнает… Наверное, ей уже позвонили! И все-таки: что же мне говорить? Все отрицать – да, отрицать! Это – самое сейчас главное. Ни с кем ни о чем таком не говорил, не участвовал, болею, собирался передавать государству права на газету – безвозмездно, пожалуй… Да, именно – безвозмездно! Дом собирался продавать государству! Если дойдет до этого – то и коллекцию свою тоже…» Николай Ильич даже покрылся испариной при мысли о своих пейзажах – так не хотелось расставаться с ними! Но, если на кону все-таки будет его жизнь и свобода его семьи – бог с ними…
За внутренней дверью послышался какой-то окрик, невнятные звуки чьей-то речи и пронзительно рявкнул звонок. Через минуту из коридора вошли еще двое и, пройдя в кабинет, вывели оттуда совершенно белого лицом человека – Николай Ильич еле узнал в нем бывшего министра труда Азаровского. Он не шел, а с трудом передвигался на ломких ногах – если бы не сопровождающие, наверное, Азаровский бы просто упал. «Это – оно!» - как-то сразу понял Адрианов и, укрепившись в правоте своих выводов и линии поведения, поднялся…
В кабинете было неожиданно светло – люминесцентные лампы на какой-то момент ослепили его почти полностью. Николай Ильич долго жмурился, привыкая, пока не стал различать приятного с виду средних лет мужчину, с улыбкой полулежащего на добротном кожаном диване, и еще одного – сосредоточенного, лысоватого, в углу за письменным столом. Николай Ильич неудобно поерзал на жестком деревянном стуле, на который его посадили двое провожатых, и попытался изобразить на лице улыбку непонимания и уверенности в какой-то нелепой ошибке.
- Вот и Николай Ильич подоспели…, - ласково пропел человек на диване. – Николай Ильич, вы даже представить себе не можете – до какой степени я рад вас видеть! У нас к вам столько вопросиков накопилось, что я уже даже терпение потерял – так хотелось поскорее ваши ответы на них услышать! Меня зовут Леонид Павлович, фамилия моя простая – Егоров, и, как я понимаю, в ближайшее время общаться вам придется со мною тесно и плотно, а потому очень рекомендую вам быть со мною предельно открытым и искренним – я весьма это ценю! А, уж поверьте, если я что-то ценю в людях, то плачу тою же монетой! И, уверяю вас, владеть этой монетой для вас крайне, крайне важно. Может быть, в данный отрезок вашей жизни для вас это не монета, а целый миллиард! Вам как бывшему капиталисту и члену Государственной Думы, конечно же, понятно, насколько это много – миллиард?
- Леонид Павлович, - все еще делая наивно-невинное лицо, осторожно перебил его Адрианов. – Я крайне был бы вам признателен, если бы хотя бы вкратце изволили изложить мне причины нашей встречи! Я готов с вами поделиться чем угодно – и не ради вашего расположения, а даже просто так, но, согласитесь, это же все же как-то странно…
Егоров при этих словах недовольно зацокал языком и укоризненно покачал аккуратной головой, будто был расстроен таким проявлением самой отпетой и махровой неискренности.
- Э, господин Адрианов, так у нас разговор не сложится, и вы меня только огорчите, к тому же актер вы – весьма никудышный. На меня смотрите, а глаза вон – бегают. Ладони опять же выдают – их показывать надо, а вы скрываете… Я вам сразу скажу – сегодня мы беседуем без протокола, можно сказать, по душам. Я, может быть, узнать вас хочу – как к вам относиться? Поэтому советую сегодня и начать – облегчиться, простите за неловкое сравнение! Душа – она ведь как кишечник, облегчился – и живи себе спокойно! А неплохо ведь сказал, а? Экспромт – и, кажется, удачный! - неожиданно расхохотался Егоров, с некоторой даже гордостью поглядывая на своего молчаливого лысоватого коллегу. Адрианов, внутренне ужаснувшись, растянул губы в насильственной улыбке и тут же укорил сам себя за проявление подобострастия.
- Ну, так как, Николай Ильич, а? – резко оборвав смех, полюбопытствовал Леонид Павлович. – Ну, расскажите мне для начала – зачем вы связались с этими негодяями? Вы – немолодой уже, уважаемый человек, семья, дети.. Неужели по убеждениям? Чем мы вам так неприятны? Налоги высоки? Так ведь и живете вы не как девяносто процентов остальных граждан! В Думу не прошли? Так это народ так решил… Что же вы такое затеяли, Николай Ильич?
«Вот! Оно самое!» - с ужасом подумал Адрианов, облизнул кончиком языка враз пересохшие губы, сообразил, что на чертовом языке жестов и мимики наблюдательного Егорова это что-нибудь да означает, и нашел еще в себе силы пролепетать:
- Я не понимаю вас, Леонид Павлович… Что вы мне пытаетесь инкриминировать?
- Я не «пытаюсь», уважаемый мой господин Адрианов, я именно что инкриминирую, а пытаетесь вы – неловко оправдываться и изворачиваться… Может быть, еще изволите сказать, что вовсе незнакомы с Репниным-Волконским, Шаховским, Алексеевым… У Полторацкого на квартире не бывали никогда? Да у меня одних фотографий ваших вместе с этими господами за последние полгода на десять фотоальбомов наберется… Не поверите – семейных снимков столько не имею!
- Зачем же…, - вяло возразил Николай Ильич, все более понимая, что первый раунд проигран им вчистую. – Виделись, как же… Но не понимаю, что в этом такого уж криминального? Или это запрещено законом… м-м… Народной Конфедерации?
- Николай Ильич…, - почти мягко, тихим голосом произнес Егоров, задумчиво разглядывая его как оценщик – сомнительного авторства картину. – Если вам угодно полагать, что я – полный идиот, то предупреждаю сразу – это крайне опасный для вас и совершенно тупиковый путь. Заговор – это не шутки. Нам известно если не всё, то – многое, и здесь уже дело не в вашем признании… Поверьте, найдется много, очень много гораздо более словоохотливых господинчиков, которые в красках, брызгая слюной от ужаса и возбуждения, и – пардон! – обделываясь, опишут нам даже то, чего и не было вовсе. Нам сейчас важно понять глубину раскаяния – или нераскаяния! – каждого. Если вы станете глупо, по-бараньему, упираться, – стало быть, вы – открытый враг, и разговор с вами будет как с врагом. Или, к примеру, если вас наконец-то осенит и вы прозреете, и ужаснетесь – господи, что же я сделал-то?! – то для вас, стало быть, не все еще потеряно… Улавливаете ли вы ход моей мысли или я понапрасну трачу на вас свое время? Вас ведь не одного сегодня взяли – небось, целая очередь ко мне уж скопилась! Так как же? – и наклонил доверчиво к Николаю Ильичу размеченную косым пробором голову.
- Я не знаю…, - безвольно ответил Адрианов, боясь, что вежливый с виду и обходительный Егоров вдруг вскочит с дивана и ударит его. – Я устал… Можно, я подумаю?
- Да можно, конечно…, - вздохнул Леонид Павлович, с детским огорчением на приятном лице оглядываясь на молчаливого коллегу. – Надеюсь, вы не питаете безоблачных иллюзий насчет того, что вас сейчас отпустят, а после вызовут ко мне повесткой? У нас, конечно, не «Кресты», но и не санаторий, уж извините… И когда я вас вызову – сказать определенно не могу, так что – думайте очень, очень хорошо и продуктивно. Не огорчайте меня – советую как крайне симпатичному мне человеку! Я, знаете ли, не всегда нахожусь в таком очаровательном настроении, бывают дни, когда со мною лучше вообще не видеться… Не поверите – сам себя боюсь! Так что – до встречи, дорогой господин Адрианов!
Затем в отдельной комнате последовала унизительная процедура досмотра, на которой Николай Ильич, багровея от стыда, предстал перед мордатым унтер-офицером обнаженным, чего не позволял себе уже давно даже дома перед женой. У него отняли шнурки, галстук, ремень, содержимое карманов и отвели в камеру. Захлопнулась дверь, лязгнул засов, Николай Ильич осмотрелся – на нижней двухъярусной койке уже кто-то расположился в мечтательной позе, заложив руки за голову.
- Николай Ильич, вы? – человек приподнялся, вглядываясь, и стремительно бросился к нему. – Яворский, помните? Депутат от Аграрной партии. Мы с вами еще как-то сильно подискутировали по вопросу о прогрессивной ставке налогообложения!
- Феликс… Викторович? – облегченно вздохнул Адрианов, сильно боявшийся неприятного соседства. Он почему-то вообразил себе, что его поместят в камеру с уголовными, и теперь почувствовал себя много лучше. О Яворском у него сложилось за годы совместной думской работы не самое высокое мнение, но в любом случае аграрий сейчас казался великолепнейшим соседом.
- Ну вот, вы и вспомнили…, - тоже не скрывал радости Яворский, бестолково хлопоча вокруг. – А я слышу – ведут кого-то, сердце так и екнуло – точно, думаю, знакомого подселят! Вы, может быть, внизу желаете расположиться – так я могу переехать, мне это ровным счетом ничего не стоит…
- Нет-нет… пожалуйста… не надо…, - запротестовал Николай Ильич, присаживаясь к свежевыкрашенному (готовились, что ли?), попахивающему еще краской столу. – А почему вы сказали, что знакомых ждете?
- Ну как же? – искренне удивился Яворский. – Вас же по делу о заговоре арестовали? Да мне и следователь вашу фамилию называл!
- Да? – упавшим голосом переспросил Адрианов.
- Да что вы! – возбужденный и, видно, соскучившийся по людям Яворский всплеснул руками как цыган на ярмарке. – Вас чуть не к организаторам причислили! Вас – и, если не ошибаюсь, Репнина-Волконского с Глебовым – министром нашим иностранных дел. Мне собирались навесить обвинение в том, что я чуть не всю партию аграриев в заговор вовлек, да я отговорился – доказал, что всего два месяца как в деле, не успел бы…
- Вы что же – сознались во всем? – пораженный неприятной догадкой, Николай Ильич одновременно и оскорбился этим открытием, и заинтересовался: вот он, человек, шагнувший заманчивой тропою предательства! И что же? Какие преференции он обрел – или обретет?
- Да как же не сознаться-то, голубчик Николай Ильич? – Яворский был безмерно удивлен. – Ведь поймите – они всё знают, всё! Мне и говорить-то ничего не пришлось, всё больше слушал да кивал. Ну, стал бы я отрицать участие свое – так что? Они мне – и записи какие-то, и копии протоколов, и свидетельства, и фотографии… Я ведь уже вторую неделю здесь! Нас предали уже давно и все это время мы играли роль жалких статистов – но, увы, в чужом спектакле! Они только ждали удобного момента! А знаете…, - Феликс Викторович зачем-то оглянулся и понизил голос, -… здесь ведь не только уговаривают… Я видел дня три назад полковника Румянцева – так его просто волокли по коридору как куль, сорочка – вся в крови… Я только по усам его и признал, усы у него уж больно приметные! Что с вами, голубчик Николай Ильич – устали? На вас лица нет! Вы ложитесь, ложитесь…
Адрианов, потрясенный событиями уходящего дня, уснул сразу же, даже не сняв пиджака – но когда проснулся, привычно повернувшись на правый бок, то уткнулся носом в холодную шершавую стену и больше уже не сомкнул глаз, размышляя. Кажется, все зашло очень и очень далеко! Государственная измена даже в благословенные недавние времена ушедшей Российской империи каралась достаточно сурово – до двадцати пяти лет тюрьмы, что именно полагалось за аналогичное преступление в Российской Народной Конфедерации – он даже и не знал, но, полагал, что никак не меньше! Если даже недалекому суетливому Яворскому за несколько дней до ареста его, Адрианова, преподнесли одной из ключевых фигур, значит, всё очень скверно, очень… Похоже, они действительно знают если не всё, то – многое. Еще эта дурацкая история с полицейским полковником Румянцевым, которого до революции все знали, как инициатора жестких разгонов несанкционированных коммунистических манифестаций. Неужели и в самом деле – избивают? Теоретически – да, возможно, кто им теперь помешает, особенно, когда назрел такой огромный фурункул? Да они первые теперь на всех углах станут кричать, что только защищают завоевания народа! Значит – что? Отпираться от очевидного? Глупо и… больно! Николая Ильича за всю жизнь никто никогда не бил, он даже не знал, что это такое – когда тебя бьют, например, по лицу? А если по ребрам? А в живот? А если покалечат? «Та-ак, господин Адрианов!» - скрипуче прозвучал злорадный внутренний голос. – «Оправдываете свое подспудное желание выйти сухим из воды? Желаете реабилитироваться в глазах этих егоровых? Вдруг пощадят? А как же достоинство, честь, имя, наконец? Николай Адрианов – дворянин с двухвековой фамилией, депутат, стойкий патриот Империи – потек как патока и сдает, сдает всех, с кем хоть когда-то виделся… Фу, мерзость! Лучше умереть». «Умереть?» - пронзительно вскричал кто-то другой внутри Николая Ильича. – «Ну уж нет! Я не хочу, не собирался умирать! Почему я должен умирать? За что я должен умирать? Стоят ли цели и идеи заговора моей жертвы? Быть может, прошло бы какое-то время, и коммунисты показали бы себя вполне разумными и умелыми управленцами? Быть может, Россия получила бы новый, мощный толчок для дальнейшего развития? Почему же тогда я должен умирать? Потому, что старый болван князь Репнин-Волконский зачем-то предложил мне то, от чего я просто по положению и фамилии своей не мог отказаться? Глупость, глупость какая! А Лена, дети – что с ними будет? Дом конфискуют, газету – тоже, да они без копейки денег на улице окажутся… еще хорошо, если на улице, а не в… Сотрудничать, именно – сотрудничать, но – не теряя собственного лица, с достоинством, как бы оказывая Егорову неоценимую услугу, и – не до конца… Лишь намеками, абрисами… Не очень хорошо помню, не уверен, возможно…» «И вы это называете – сохранить лицо?» - иронично скрипел другой голос. – «Подлости нет оправдания, вам ли это не знать? Вы можете драпировать ее бархатом и атласом, обрядить в меха, закамуфлировать гримом и накладными усами, но от этого подлость не перестанет быть подлостью! И что же – вы хотите сказать, что после того, как поделитесь с этим Егоровым своими знаниями, вы сможете жить с чистой совестью? И вас ничто не будет мучить?» «Возможно, и будет – но живого, да – именно живого меня!» - резонно возражал ему другой голос.
Уснуть было решительно невозможно, к тому же хотелось курить: Николай Ильич раздраженно заворочался на своем верху, гоня от себя сладчайшие мысли о своей трубке, оставшейся в кабинете. Сейчас он бы выкурил и сигарету, пожалуй… Да чего там – и папироса пошла бы! Даже две! Одну сразу - взатяг, другую чуть позже – с удовольствием.
- Не спится? – раздался снизу голос Яворского. – Мне тоже первые три ночи не спалось, а потом как-то само собой…
- Послушайте, Яворский, вы не знаете, как тут достать сигарет? – грубовато перебил его Адрианов. – А то с ума уже сходить начинаю…
- Вернее всего, через родных – им же наверняка скажут, что вас арестовали. Да только их к вам не пустят и передачу не примут… Только если начнете сотрудничать. Мы же с вами политические…
- Но вы-то начали? – совсем уже зло спросил Николай Ильич. – Так, может, вы попросите своих – для меня? Или пусть они свяжутся с моей женой, она сама принесет… Я был бы весьма…
- Пустое, Николай Ильич, разумеется, - с готовностью отозвался Яворский. – Но вам лучше бы было последовать моему примеру! Тогда возможны будут и другие поблажки: одежда, книги, всякое…
«Всякое!» - раздраженно передразнил его Николай Ильич. – «Приспособленец чертов! За «всякое» готов сотню человек за решетку послать! Правильно мы этих аграриев как ручных мопсов в Думе держали: мы им – льготы и землю, они нам – нейтралитет с профсоюзами и коммунистами, и дружбу с нами!»
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Всё, сколь-нибудь регулярное на канале, а также будущие статьи нового цикла - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу