Тимофей никогда не включал музыку в салоне, если пассажир молчал. Он считывал людей за первые тридцать секунд: кто хочет говорить, кто хочет тишины, кто сейчас на грани и лучше не дышать в его сторону. В тот вечер в машину сел мужчина лет сорока, в тёмно-синем пальто, с очень аккуратной стрижкой и запахом хорошего одеколона — не резкого, а именно того, который покупают не на распутье, а целенаправленно, к случаю.
— Добрый вечер. На Садовую, 17, корпус 2, — сказал мужчина спокойно, даже мягко.
Тимофей кивнул в зеркало, тронулся. Пассажир сразу достал телефон, начал листать, но не увлечённо, а скорее механически, как человек, который ждёт сигнала. Через пару минут он вдруг спросил:
— Вы давно в такси работаете?
Обычный вопрос. Тимофей ответил привычным набором:
— Шестой год уже. Раньше в логистике был, потом всё рухнуло, вот теперь тут…
Мужчина хмыкнул, будто услышал что-то знакомое.
— А семья есть?
Тимофей чуть напрягся. Такие вопросы обычно задают либо очень одинокие люди, либо те, кто хочет перевести разговор на себя. Он ответил коротко:
— Жена, дочка. Дочке двенадцать.
— Хороший возраст, — сказал пассажир и замолчал.
Они ехали по набережной. Фонари отражались в чёрной воде длинными дрожащими полосами. Тимофей бросил ещё один взгляд в зеркало — и вдруг поймал себя на мысли, что этот человек ему смутно знаком. Не лицо даже, а какая-то манера держать голову, чуть наклоняя её влево, когда слушает. Где-то он уже видел этот жест.
На светофоре мужчина вдруг сказал, глядя в окно:
— Знаете, я иногда думаю: как странно устроена жизнь. Встречаешь человека раз в десять лет — и всё. А иногда одного и того же человека видишь каждый день, а всё равно не знаешь, кто он на самом деле.
Тимофей промолчал. Ему не нравился этот поворот разговора. Пассажир продолжил, будто разговаривал сам с собой:
— Бывает, живёшь с человеком годы, а потом случайно узнаёшь… даже не то чтобы тайну. Просто другую сторону. И понимаешь, что всё, что ты считал своей реальностью, было только одной из граней.
Тимофей почувствовал, как по спине пополз холодок. Он не ответил. Просто спросил:
— Вам точно на Садовую, 17?
— Да. Второй подъезд.
Машина свернула в тихий двор. Там было всего три фонаря, и все они горели тускло. Когда Тимофей остановился у нужного подъезда, пассажир не спешил выходить. Он достал телефон, открыл какое-то приложение, потом закрыл, будто передумал.
— Вы не поверите, — сказал он тихо, — но я знаю вашу жену.
Тимофей медленно повернул голову. Сердце ударило один раз очень сильно, потом будто замерло.
— Что вы сказали?
Мужчина наконец посмотрел ему прямо в глаза. В них не было ни вызова, ни насмешки — только какая-то странная усталость.
— Меня зовут Артём. Мы с Мариной… встречались. Почти два года.
В салоне наступила такая тишина, что слышно было, как где-то вдалеке хлопнула подъездная дверь.
Тимофей не закричал. Не ударил. Он просто сидел и смотрел на этого человека — на его дорогие часы, на идеально завязанный шарф, на пальцы без обручального кольца — и чувствовал, как внутри всё медленно, слой за слоем, отваливается.
— Вы… сейчас зачем это сказали? — голос у него сел.
— Потому что вы меня узнали. Я видел, как вы посмотрели в зеркало. Вы меня уже видели. На каком-то фото, наверное. Или когда я её провожал до подъезда. Я не хотел, чтобы вы узнали случайно, от кого-то другого. Это было бы… подлее.
Тимофей сжал руль так, что побелели костяшки.
— Выходите.
Артём кивнул. Открыл дверь, но перед тем, как выйти, сказал, не оборачиваясь:
— Она вас любит. Правда любит. Это не оправдание. Просто… факт.
Дверь закрылась. Тимофей смотрел, как мужчина идёт к подъезду — спокойно, без спешки, будто ничего особенного не произошло. Когда Артём скрылся за дверью, Тимофей всё ещё сидел, не двигаясь. Потом медленно включил аварийку, заглушил мотор и положил лоб на руль.
Он не плакал. Просто дышал — коротко, рвано, как будто воздуха не хватало.
Дома он появился через два с половиной часа. Заехал в круглосуточный магазин, купил бутылку воды, постоял у прилавка с сигаретами, потом передумал и вышел. Дома было тихо. Дочка уже спала. Марина сидела на кухне с кружкой остывшего чая и телефоном в руках. Когда он вошёл, она подняла глаза — и сразу всё поняла.
Она не спросила «что случилось». Просто сказала:
— Садись.
Тимофей сел напротив. Долго молчал. Потом спросил только одно:
— Сколько?
Марина не стала отводить взгляд.
— Почти два года. Потом год перерыва. Потом ещё полгода. Последний раз — четыре месяца назад. Больше не виделись.
— Почему закончили?
— Потому что я поняла, что не смогу уйти от тебя. И не хочу. А притворяться дальше… стало невыносимо.
Тимофей смотрел на её руки — тонкие пальцы, коротко остриженные ногти, обручальное кольцо, которое она так и не сняла.
— Он сегодня сел ко мне в машину.
Марина вздрогнула. Впервые за весь разговор.
— Сам?
— Сам.
Она закрыла глаза.
— Прости.
— Он сказал, что ты меня любишь.
Марина открыла глаза. В них стояли слёзы, но она их не вытирала.
— Это правда.
— Тогда зачем?
Она долго молчала. Потом сказала очень тихо:
— Потому что мне было страшно стареть рядом с тобой. Страшно, что ты будешь смотреть на меня и видеть только усталую женщину, которая каждый день варит борщ и проверяет уроки. Страшно, что я перестану быть женщиной, а стану просто… функцией. А с ним я снова чувствовала себя… живой. Желанной. Необходимой. Не потому что я мать, не потому что я жена, а просто потому что я — это я.
Тимофей слушал. Каждое слово падало, как камень в глубокий колодец — медленно, с эхом.
— И что теперь? — спросил он наконец.
— Теперь я здесь. И я никуда не уйду, если ты меня не прогонишь.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом была обычная ночь — фонари, редкие машины, где-то лаяла собака.
— Я сегодня смотрел на него в зеркало и думал: вот человек, который знает мою жену лучше, чем я. Знает, как она смеётся, когда нервничает. Знает, какое у неё дыхание, когда она засыпает. Знает, что она любит на завтрак. Знает…
Он замолчал.
Марина подошла сзади, но не обняла — просто встала рядом.
— Он знает только то, что я ему показывала. А тебе я показывала всё. И хорошее, и страшное, и скучное, и грязное, и злое. Всё настоящее.
Тимофей повернулся к ней.
— Я не знаю, смогу ли я это пережить.
— Я понимаю.
— Я не знаю, захочу ли я тебя прощать.
— Я понимаю.
— Но я не хочу, чтобы ты уходила.
Марина заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
Они стояли так долго. Потом Тимофей сказал:
— Я спать пойду. В зале.
Она кивнула.
Он ушёл в зал, лёг на диван, не раздеваясь. Лежал и смотрел в потолок. В голове крутилось только одно: «Он знал, что я её муж. И всё равно сел в мою машину. Зачем?»
Ответ пришёл сам, через час, когда сон уже начал накатывать тяжёлыми волнами.
Артём пришёл не унижать. И не хвастаться. Он пришёл закрыть дверь. Поставить точку. Сказать последнюю фразу и исчезнуть. Потому что понимал: если Тимофей узнает от кого-то другого — будет хуже. А так — удар пришёлся прямо, без предупреждения, но честно.
И от этой мысли Тимофею вдруг стало чуть легче дышать.
Утром дочка вышла на кухню, увидела, что папа спит на диване, и спросила шёпотом:
— Вы поссорились?
Марина погладила её по голове.
— Нет, солнышко. Мы просто… очень сильно поговорили.
Дочка посмотрела на маму, потом на спящего отца и тихо сказала:
— Тогда пусть поспит. Он, наверное, очень устать.
Тимофей проснулся в одиннадцатом часу. На кухне пахло кофе и блинами. Марина стояла у плиты, дочка рисовала что-то за столом. Всё выглядело почти как всегда. Только тишина была другая — густая, осторожная.
Он сел за стол. Марина поставила перед ним кружку. Не спросила «как спал», не сказала «доброе утро». Просто налила кофе и отошла к плите.
Тимофей сделал глоток. Потом сказал, глядя в стол:
— Я поеду работать.
— Хорошо.
— Вечером вернусь.
— Хорошо.
Он допил кофе, встал, поцеловал дочку в макушку. Марине не стал говорить ничего. Только посмотрел на неё долгим взглядом — и вышел.
В машине он включил радио — впервые за много лет. Играла какая-то старая песня, которую он когда-то любил. Он не подпевал. Просто слушал.
А вечером, когда вернулся домой, на кухонном столе лежал листок в клеточку, вырванный из дочкиного альбома. На нём было написано крупными буквами:
«Мы никуда не уходим. Мы ждём тебя.»
Тимофей долго смотрел на эту надпись. Потом сложил листок пополам и убрал в карман рубашки — туда, где обычно лежали ключи.
Он не знал, сколько времени понадобится, чтобы боль стала меньше. Может, месяцы. Может, годы. Может, никогда не станет совсем маленькой.
Но он знал одно: сегодня он вернулся домой. И это уже было больше, чем ничего.