Утро в доме Наташи начиналось с привычного хаоса. Шестилетняя Аня требовала косичку «как у принцессы», а трёхлетний Миша упрямо размазывал кашу по столу, громко требуя конфету. Наташа, пытаясь одновременно заплести дочке волосы и отмыть сына, чувствовала себя жонглёром на арене цирка.
— Мамочка, он опять тянет меня за косу! — взвизгнула Аня.
— Миша, перестань! — устало сказала Наташа, ловя руку сына. — Сейчас без конфет. Съешь пять ложек — получишь.
Телефонный звонок прозвучал как выстрел в этой утренней суматохе. Наташа, зажав трубку между ухом и плечом, продолжала бороться с кашей.
— Алло?
— Наташа, здравствуй, это я, — раздался знакомый твёрдый голос свекрови. — Решила тебе сообщить: я еду к тебе. Билеты уже взяла. Завтра в пять вечера встречай.
Наташа замерла, ложка застыла в воздухе.
— Галина Петровна, что вы? Зачем? У нас всё в порядке, я прекрасно справляюсь.
— Справляешься? — в голосе свекрови послышалось сомнение. — Аня по телефону в прошлый раз сказала, что ты ей макароны на ужин три дня подряд даёшь. А Миша даже «спасибо» толком сказать не умеет. Нет, я обязана вмешаться. Внуков помочь воспитывать. Мужчинá ваш на работе, а дети без присмотра.
— Они не без присмотра! — Наташа почувствовала, как по щекам разливается краска. — У нас всё нормально. И макароны она любит.
— В пять вечера, встречай, — повторила Галина Петровна, не слушая. — И готовь мне постель в комнате детей. Я с ними буду спать, чтобы контролировать.
Разговор был окончен. Наташа опустилась на стул, закрыв лицо руками. Миша, воспользовавшись моментом, стащил со стола банан.
На следующий день.
Галина Петровна стояла на пороге ровно в пять, с двумя огромными сумками, из которых торчали банки с соленьями и вязаные носки. Её пронзительный взгляд сразу же оценил обстановку.
— Так, — сказала она, входя. — Где внуки?
Аня робко выглянула из-за двери детской. Миша спрятался за мамину спину.
— Здравствуй, бабушка, — тихо сказала Аня.
— Не «здравствуй», а «здравствуйте», — поправила её Галина Петровна. — И поцелуй бабушку в щёку. Иди сюда.
Аня нерешительно подошла. Бабушка крепко обняла её, потом отстранила и посмотрела в лицо.
— Бледная. На улице мало бываешь. И коса кривая. Завтра научу правильно плести.
Вечером началось. Наташа готовила ужин, когда из гостиной донёсся резкий голос свекрови:
— Миша! Сиди смирно! Не ёрзай!
Затем шлепок и громкий плач.
Наташа бросилась в комнату. Миша ревел, сидя на диване, а Галина Петровна стояла над ним со строгим лицом.
— Он книжку рвал! Дисциплины никакой!
— Он ребёнок! — вырвалось у Наташи, подхватывая сына на руки. — Ему три года, он не понимает!
— Понимать надо заставлять, — холодно ответила свекровь. — Ты его разбаловала. Мужчинá с пелёнок должны знать порядок.
На ужине Галина Петровна заставила Аню доедать суп до последней ложки, хотя девочка уже наелась и жаловалась, что больше не может.
— В Африке дети голодают! — гремел бабушкин голос. — Тарелка должна быть чистой!
Аня, покраснев, давилась, а у Наташи сжимались кулаки под столом.
На следующий день Наташа ушла на работу, оставив детей со свекровью. Возвращаясь, она услышала из-за двери плач Миши.
— Не буду! Не буду спать!
— Будешь! — гремел голос Галины Петровны. — Все дети днём спят! Сейчас же закрывай глаза, а то ремня получишь!
Наташа распахнула дверь. Миша сидел на кровати, заливаясь слезами. Бабушка стояла над ним с ремнём в руках.
Всё внутри Наташи перевернулось.
— Что вы делаете?! — крикнула она, выхватывая ремень. — Как вы смеете!
— Воспитываю! — парировала свекровь, не смущаясь. — Твой метод — уговоры и сюсюканья — ни к чему хорошему не приведёт. Вырастут слабаками!
— Они вырастут людьми, которые не бьют детей! — Наташа дрожала от ярости. — У нас свой дом и свои правила! Если вы не можете их принять, значит, вам здесь не место!
Наступила гробовая тишина. Аня притихла в углу, широко раскрыв глаза. Миша перестал плакать, испуганно глядя на взрослых.
Галина Петровна побледнела. Она молча смотрела на невестку, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — обида, злость, а может быть, понимание.
— Я хотела как лучше, — наконец сказала она, но уже без прежней уверенности.
— «Как лучше» — это спросить, нужна ли помощь, — тихо, но твёрдо произнесла Наташа. — «Как лучше» — это уважать родителей этих детей. Вы не приехали помогать. Вы приехали устанавливать свои порядки в чужом доме.
Галина Петровна опустила глаза. Она медленно повернулась и вышла из комнаты. Через час она уже складывала вещи в свои сумки.
— Бабушка, ты уезжаешь? — робко спросила Аня, стоя в дверях.
— Да, внучка, — голос свекрови дрогнул. — Видимо, я здесь лишняя.
Наташа, стоя на кухне и смотря в окно, чувствовала странную смесь облегчения и горечи. Она выиграла эту битву, но война, похоже, была только впереди.
Перед самым отъездом Галина Петровна подошла к ней.
— Я... может, и перегнула палку, — с трудом выдавила она. — Но я ведь действительно хотела помочь. Боялась, что ты не справишься... что они без мужчины в доме...
— Мы справляемся, — сказала Наташа. — И Слава нам помогает, когда может. Но это — наша семья. Наши правила. Вы можете приезжать в гости. Но не для перевоспитания. Для того, чтобы быть бабушкой.
Галина Петровна кивнула, не глядя в глаза. Она обняла на прощание внуков — на этот раз без замечаний, просто обняла.
Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только привычным шумом города за окном.
— Мама, а бабушка больше не будет с нами жить? — спросила Аня.
— Нет, солнышко. Но она будет приезжать в гости. Иногда.
Наташа подошла к окну, увидела, как свекровь садится в такси, и почувствовала, как сжатое в груди напряжение начинает медленно отпускать. Она защитила своих детей. Защитила свой дом. Но где-то в глубине души шевельнулась крошечная надежда, что когда-нибудь они найдут с Галиной Петровной общий язык. Не как воспитатель и невестка, а просто как две женщины, любящие одних и тех же детей.