Несколько дней подряд зима показывала свой характер. Холодный ветер гнал снежные завихрения, превращая привычные окрестности в непривычное снежное царство. Белые сугробы перекрывали дворы, забивали проходы и стремились поглотить все, что попадалось на пути.
Как только ветер стихал, люди выходили на улицу. Они пытались прокопать узенькие дорожки, ведущие к домам, калиткам и хозяйственным строениям, где зимовали не только куры и гуси, но у кого-то и поросята с козочками подавали голоса.
Снег снова и снова засыпал землю, вынуждая жителей отвоевывать свою территорию у стихии.
Поэтому когда до деревни Медвежье Устье наконец добрался трактор, все очень обрадовались. Мужики, в основном в лице старшего поколения, все как один вышли руководить расчисткой. Каждому хотелось, чтобы у его дома трактор поработал особенно обстоятельно.
За несколько часов работы по обочине центральной дороги выросли горы из снега, которые вездесущие мальчишки быстро превратили в горки.
- Сюда давай, ближе к дому. Не живет там никто, пустой дом то, - кричал старик Михеич, показывая на крышу старенького дома, стоящего по соседству, - да и забора там отродясь не было, - уточнял он уже тише.
Тракторист старался, понимал, что в другой раз нескоро попадет в деревню. Он сгребал снег с дорог ближе к заборам и палисадникам, за отдельное «спасибо» расчищал пространство перед домом, аккуратно выталкивая снег за пределы дороги.
Ближе к вечеру работа была сделана. Люди радовались, что день простоял тихий, по зимнему морозный. По улицам деревни снова можно было спокойно дойти до магазина.
Скандал в доме Михеича разразился буквально на следующий день, с самого утра.
- Ты ее, наверное, трактористу этому отдал. А не сознаешься, потому как вместе отмечали, - кричала Клавдия, ругая своего мужа.
- Да не брал я ничего, богом клянусь, - коротко оправдывался Михеич, которому сформулировать доказательную речь сейчас мешала больная головушка. Славно они вчера посидели. Собрались мужики, да отблагодарили тракториста. Он взамен обещался на неделе снова заглянуть, поправить, что не так.
- Так куда же она делась. Я вчера у Таисьи купила, целую вязанку, ну думаю, до выходных аккурат хватит. А ты, получается, все мужикам скормил.
- В бане мы сидели, там и посмотри, - вдруг вскинулся Михеич, - скормил если, то хоть шкурки то остались.
- А и посмотрю, и посмотрю. Если найду чего, уж не обессудь, - резко ответила Клавдия и хлопнула дверью.
Михеич видел, как она в валенках, да стареньком тулупчике побежала в баню.
В общем, сосиски, что так старательно искала Клавдия, исчезли вместе со шкурками. Целая вязанка. Решив, что их прихватил тракторист, Клавдия поругала мужа, да что с него возьмешь. Нажарила на завтрак яиц на сковороде и шваркнула ее на стол.
- Ешь давай, да поди у скотины убери, столько дней там не прибирали, да и соломы свежей постели.
Михеич поковырял вилкой прямо со сковороды, выпил большую кружку простокваши, крякнул и стал собираться. Ведь не отстанет же, злыдня, не посмотрит, что у человека голова болит.
Жизнь в деревне налаживалась. Старики дворы в порядок приводили, детвора с горок каталась, рабочий люд все по местам определились. Кто в город на работу уехал, кто на ферму, кто в телятник.
Михеич вышел за калитку и огляделся. Хорошо поработал тракторист. Дорога сверкала на солнышке гладью, была широкой и ровной, словно асфальт проложили, да белой краской для красоты покрасили.
Взгляд невольно зацепился за соседский домишко. Из-за снега, который нагреб в ту сторону тракторист, виднелась только труба. И двери, и окна были завалены снегом.
«Да, крепко мы Федоровну подперли. Со всех сторон к ее дому снег свалили. А все потому, что стоит на перекрестке, угловой. Куда еще такую махину снега девать? А у нее и забора давно уж нет, двигай в любую сторону. Хорошо, что самой дома не было. Уехала. А надумает вернуться весной, все растает уже. Надо все-таки помочь ей с забором то, уж как просила. Все руки не дошли. Позвать кого-то в помощь и наладить», - думал он, возвращаясь во двор и направляясь к хлеву.
До самого обеда крутился Михеич в хлеву, да в курятнике. Порядок наводил, условия создавал. Тепло у него тут было, летом каждую щелочку сам утеплил, каждый закуток проверил. Вот непогода и не принесла урону козе Зайке, да курам с гусями. Но уборку за скотиной никто не отменял. А в работе и голову как-то отпустило, мысли всякие полезли, думы за жизнь.
«Как там Федоровна? Поди, сидит в городском тепле, кофеи попивает. Внук рядом, правнуки бегают. Вот ведь как жизнь складывается. Уж ни сына, ни снохи сколько лет нет. Так хоть внук есть. Правда, лет семь последних носа не показывал. Раньше-то молодой был, холостой, чуть не каждую неделю к бабушке приезжал. А как женился, все, как отрезало. Жена городская. От деревни нос кривит. Приехали по началу пару раз и все. Но тут молодец, забрал бабку, как обездвижила совсем. В город увез. Что тут сказать. Кровь не водица. Пожалел, знать. Ну и хорошо. В городе то тепло, светло. И вода, и газ под боком. Хотя у нас тоже газ. И воду можно в дом завести. Многие уж так и делают», - сам с собой тихо рассуждал Михеич. Руки работают, голова думает. Вот и льются мысли разные.
За обедом Клавдия успокоилась уже. Что со старого взять? Проморгал сосиски, а там почти килограмм был. Никаких шкурок в бане не нашла. Точно тракторист прихватил. Или из мужиков кто. И чего она их в дом не занесла? А по привычке. Вон сало висит в авоське на морозе, мясо опять же. Никто никогда не трогал. Вот и сосиски повесила. Чтобы заморозились. Надо было в холодильник спрятать.
Обедали молча. Клавдия делала вид, что сердится, а Михеич устал так, что говорить не хотелось.
А в это время в домике, заваленном снегом, шла своя жизнь. Хотя и жизнью это назвать трудно. На кровати лежала старушка. Она свернулась в клубок, накрылась одеялом, пытаясь спрятать под одеяло даже голову. В доме было холодно. Печь не топлена. В щели старых подоконников снежные сугробы намело, некоторые уже в ледышку превратились.
По спине старушки полз липкий пот, седые волосы были мокрые от жара. Но как только она сбрасывала одеяло, все тело начинал трясти сильный озноб. Несколько раз она пыталась подхватить с окна снежный сугробик, но пока доносила его до рта, снег таял. Оставалось только облизать мокрые пальцы, что она и делала.
Встать, затопить печь и согреть чаю старушка не могла. Не было ни сил, ни физических возможностей. Лежала она горячке уже несколько дней, спасаясь коротким забытьем и каплями снежной воды.
Рядом с ней, прямо на кровати сидел большой рыжий кот Васька. Старинный друг и приятель старушки. Васька очень хотел помочь хозяйке, но не знал как. Он просто ложился рядом и старался согреть ее своим теплом, мурлыкал ей песенки, словно хотел убаюкать.
Ведь во сне и холод пережидать легче, и болезнь сама собой проходит.
В этот день старушка почувствовала посторонний запах. Это был не запах морозного дня, не горький привкус во рту от высокой температуры. Это был запах еды. Она вспомнила, что уже несколько дней ничего не ела.
«С голоду мерещится всякое, - подумала она и попыталась укрыться поплотнее, - скорее бы уж закончилось все. И зима, и холод, и жизнь. Встретят меня там сыночек мой Витенька, Катерина, жена его, муж Коля, отец с мамкой. Тот всем вместе хорошо будет».
Она попыталась прислушаться к себе. Голова гудела, словно в ней работал мартеновский цех, в ушах стоял шум, а в рот словно хину натрясли.
«Водички бы, да вставать надо. Лежи, не лежи, никто не придет, не поможет. Надо собраться с силами, встать. У печи было несколько поленьев, затопить можно. Тепло в дом пустить. Все легче будет», - мысленно уговаривала она себя, понимая, что сил у нее осталось совсем мало.
Кот замурлыкал.
Алевтина Федоровна открыла глаза. Вокруг все было, серым, мутным и холодным. Постепенно взгляд сфокусировался и она увидела рядом с собой, прямо перед своим носом целую вязанку сосисок. Сосиски лежали так, словно их специально положили подразнить старушку.
«Вот и еда мерещится. Откуда тут сосискам взяться? Да еще которые пахнут так», - подумала она и окончательно пришла в себя.
Кот сидел рядом и внимательно смотрел на хозяйку.
- Васенька, - прошептала, а скорее прошипела Алевтина Федоровна.
Кот мяукнул, опять посмотрел на хозяйку, словно что-то передать хотел. Потом несмело протянул лапу и подтолкнул сосиски к лицу старушки.
Холодный бочок одной сосиски уперся прямо в щеку. В эту минуту Алевтине Федоровне казалось, что ничего вкуснее этого запаха она не слышала.
Старушка осторожно спустила одну ногу с кровати, потом другую. Все тело сразу охватил холод. Но это было даже лучше. В голове немного прояснилось. Она огляделась.
«Дома. Я дома и это моя печка. Слава тебе, господи, добралась», - подумала она и попыталась встать с кровати. Получилось только с третьей попытки. Голова кружилась, ноги подкашивались. Казалось, что она не только ходить, даже стоять разучилась.
«Печку надо затопить. Сначала печку, потом все остальное. Я смогу. Главное домой добралась, а дома и стены помогают», - думала она, медленно шаркая к печке. Там, на подпечье лежало десятка два сухих поленьев. Она специально их оставила, когда уезжала из этого дома. Вот и пригодились.
Огонь разгорелся быстро. Алевтина Федоровна переоделась в сухую одежду и огляделась. Света в доме не было. Андрей, внук бабушки Алевтины, что-то отключил в щитке.
-Чтобы короткого замывания не было, - сказал он, убедившись, что выключатели не работают.
- Значит, Васенька, посидим пока без света, а потом соседей попросим, помогут подключиться, - тихо прошептала она коту. Кот утвердительно мяукнул в ответ. Он так и не ушел с насиженного места на кровати, охраняя вязанку с сосисками.
- Где ты это взял? – наконец хозяйка переключилась на сосиски. Она взяла их в руки, понюхала и определила, что сосиски совершенно свежие. Кот молчал.
- Ладно, где взял, потом разберемся, а сейчас они нам очень пригодятся. Сварим, поедим. Вот только воды нет. Придется снег топить.
Она тихонько оделась теплее, взяла небольшую кастрюльку и, опираясь на стены, пошла к выходу.
Дверь не открывалась. Алевтина Федоровна попыталась толкнуть раз, другой, вся запыхалась от усилий, но дверь стояла намертво.
- Силы видно совсем растерялись. А может, примерзла. Метель-то вон какая была, - объяснила она коту, который внимательно следил за ней.
Подойдя к окну, старушка увидела, что дом со всех сторон укутан в сугробы. В окно ничего, кроме высокого снега не было видно.
- Вот те раз. Мы что же, засыпаны? – с удивлением произнесла она.
Только через час с лишним, после нескольких попыток, передыхов и перекуров, ей удалось чуть приоткрыть форточку и наскрести немного снега. Открывать створку у окна старушка побоялась. Вдруг потом закрыть не сможет. Коротать время с открытым окном в зимнюю пору, да еще и под снежным покрывалом было не очень приятно. Да и дров было не так много, как хотелось бы.
Но даже эти усилия утомили старушку, хотя и помогли ей немного прийти в себя.
Наконец она могла вскипятить воду в кастрюльке, заварить травяной чай и даже сварить пару сосисок.
Аппетита не было. Она смогла осилить только половинку сосиски. Зато от души напилась душистого чая. Сразу стало легче. А вот Васька поел с удовольствием.
- И что же мы с тобой будем делать? В доме темно, сколько сейчас времени не знаем. Как до соседей докричаться – понятия не имею. Вот телефон. Но он давно рязрядился. И света нет, чтобы подзарядить, - разговаривала она с котом.
Следующие три дня старушка занималась своим здоровьем. Она нашла нужные лекарства в старенькой аптечке, травы, что собирала летом, сумела набрать снег за форточкой для чая. И даже поддерживать более-менее заметное тепло в доме. Правда для этого пришлось сначала закрыть плотно двери в другие помещения, а потом, когда дрова все-таки закончились, сжечь лавку, которая не один десяток лет стояла у печи. На нее ставили ведра с водой, чугунки для приготовления пищи.
Постепенно площадка перед форточкой расширилась, можно было уже и кусочек неба увидеть, но соседнего дома, где живет Михееч, видно не было. И вообще больше ничего видно не было. Снег и все.
Свет попадал в дом только в дневное время и только через форточку, которую она освободила от снега. По вечерам она зажигала доморощенную свечку, сделанную из тряпочного фитиля и масла. Свечка сильно коптила, но позволяла видеть очертания в комнате.
Сосиски они с Василием доели. А вместе с ними и небольшой запас продуктов, который оставался в доме перед отъездом.
- Как же нам на помощь позвать, Васенька? Мы же тут заживо околеем с тобой. Болезни не поддались, так от голода помрем. Холод нам не страшен, еще что-нибудь сожжем, а вот, когда есть нечего…, - она рассуждала, а кот слушал. Иногда поддакивал, иногда подходил к дверям и царапал лапой, чтобы открыла.
- Да не могу я открыть, видать сильно привалило снегу. А до весны еще ого-го сколько, - объясняла она своему дружку.
Прошло еще два дня. А может три. Федоровна уже потеряла счет времени. Двери все не оттаивали. Да и как оттают, если на улице метель сменилась морозами лютыми. Старушка надела на себя все теплые вещи, что в доме были, с ног валенки не снимала, а все равно мерзла. Она бы может и расколотила еще что-то, да сожгла в печи, так силенок не хватало. В печь и так уже пошла кухонная табуретка и полки, что висели в чуланчике.
Василий не переставал заботиться о своей хозяйке. Два дня подряд притаскивал в дом по мышке. Принесет и положит у кровати. Смотри, мол, хозяйка, еду добыл.
- Ой, кормилец ты мой. Не ем я такое. Ладно, хоть ты сытый будешь. Ешь, не стесняйся. А я вот мучки немного нашла в шкафу, сейчас лепешек напеку, да с чаем самое то, что надо будет, - хвалила она добытчика.
В этот день она проснулась поздно. Печка остыла и в избе сразу стало прохладно. Кота в доме не было.
- Опять на промысел пошел, - беззлобно пошутила старушка.
Осторожно выползла из-под одеял, которые собрала со всего дома, да пошла искать, что в печь закинуть можно. Нашла старый черенок от лопаты, пару досок полугнилых, что дыру в чуланчике прикрывали. Повеселела.
- И сегодня от холода не помрем, - вслух сказала она сама себе, разжигая огонь.
Вдруг услышала шум за домом. То ли кричал кто, то ли плакал. Старушка прислушалась. Голоса. Разговаривает кто-то. Громко, сердито. Она подошла к двери, затарабанила со всей силы. Потом прислушалась, испугалась, что люди не услышат ее стук, оглянулась. Увидела железный ковш, что в углу лежал. Летом на флягу с водой его клала. Схватила ковш и стала колотить в двери, что есть мочи.
За домом притихли.
«Ушли, - подумала старушка, - не поняли ничего, не услышали». Она села на лавку в сенях и заплакала. До того ей стало себя жалко, что сил не было сдерживать слезы.
«Домой вернулась, а вроде в могилке оказалась. Непонятно, от холода помру или от голода. И сил нет. И помочь некому», - думала она, вытирая слезы рукавом кофты.
- Эй, есть кто? – вдруг услышала она голос за стеной дома.
Федоровна подхватилась, бросилась снова к двери, схватила ковш и застучала.
- Здесь я, здесь, живая, помогите, - закричала она, что есть силы.
За стенкой опять заговорили. Теперь она явно различала мужские голоса. И вроде Михеича голос.
- Михеич, миленькай, выручай соседку, - крикнула она в дверь.
Голоса опять смолкли. Алевтина Федоровна посидела еще немного, замерзла совсем и вернулась в комнату. Там уже потеплее было, сухие, да гнилые доски быстро прогорели. Сильно большого жару не дали, но и холод разогнали. Вода в кастрюльке для чая вскипела.
Не успела старушка заварить себе чай, как снова услышала голоса. Теперь уже у окна, что со стороны комнаты. Она подскочила к форточке, приоткрыла ее. Точно, разговаривают. Слов не разобрать, но что-то собираются делать.
- Я тут, помогите, - снова закричала старушка, вытаскивая голову прямо в форточку.
- Федоровна, ты что ли? – в голосе Михеича звучало и удивление, и радость, и волнение.
- Я, Михеич, я. Снегом засыпало, выйти не могу, выручай, помру тут.
- Не бойсь, раз живая, сей момент откопаем, - крикнул Михеич.
Алевтина Федоровна вернулась к печке. Руки тряслись, когда она наливала чай с кружку.
«Слава богу, теперь не одна. Соседи не дадут пропасть», - думала она, аккуратно собирая крошки последней лепешки.
Откопали старушку только часа через два. Снег так слежался, что превратился в монолит. Пришлось бензопилой куски вырезать, чтобы путь к двери расчистить. Но мужики постарались. А уж когда дверь распахнули, первым к сени влетел Васька. Шерсть дыбом, хвост трубой, глаза выпученные. Влетел и к хозяйке.
Та взяла его на руки, прижала.
- Все, Васенька, спасение пришло, теперь заживем, - шептала она, не замечая, как слезы текут по морщинистым щекам.
- Как же это, Федоровна, ты же уехала? А мы тебя тут чуть не замуровали. Вот зуб даю, обещаю, забор самый лучший тебе поставлю, чтобы все знали, есть хозяйка у этой земли, есть, - причитал Михеич.
- Уехала, да возвернулась вот. В гостях хорошо, а дома…., - заговорила Федоровна.
Мужики, что с Михеечем пришли не дали договорить, засмеялись.
- А дома то и замурованной жить можно, - закончил Михеич.
Уже вечером, сидя в теплой горнице у Михеича и Клавдии, распаренная после бани, Алевтина Федоровна рассказала, что не пожилось у внука из-за жены его. Она ей и велела домой возвращаться, вроде места нет, да забот много.
- Я и поехала. А автобус возьми, да до деревни и не повези. Замело, говорит водитель, дорогу, боюсь, застряну. А мне куда деваться. Дом то вот, три шага всего. Так я эти три шага три часа по снежной круговерти шла. Как дошла и сама не знаю. Пришла и рухнула. Ни о чем думать не могла. А к утру уж горела вся. Вот только Васенька рядом и был. Я ведь его там, в городе, на волю отпустила. Иди, говорю, Василий, до дому. Не очень мы тут нужны. Как до дому доберешься, я за тобой и приду. И оставила его за подъездом. А потом пожалела, кинулась, только Васьки и след пропал. Плакала всю ночь, жалко стало. А на другой день и сама собралась. Внук не отговаривал, все на жену поглядывал. Но денег на дорогу дал. И на дрова, чтобы купила. Я ведь всю дорогу в окно смотрела, все хотела Василия своего увидеть. Домой добрела, а он вот где, в доме. Клубочком свернулся и лежит на постели. Только у меня уж тогда и сил обрадоваться не было. Дошел, значит. Нашел дорогу то. Вот ведь какой.
- Ну, Василий твой, тот еще пройдоха, - заговорил Михеич.
Рассказал Федоровне, как он у Ивана, соседа, большую рыбину со двора стащил. Иван рыбу то приготовил, чтобы в ледник покидать. На снегу оставил и в дом пошел. А этот ухватил самую большую и поволок. А унести то не может. Тяжела ноша. Так он с отдыхом, с перерывами. Иван увидел уже, когда Васька к дому подходил. Побежал за ним. Васька от него, а рыбу не бросает, тащит. Вот так мы у твоего дома то и оказались.
Алевтина Федоровна тут про сосиски вспомнила, тоже рассказала.
- Вот она, правда-то, а ты на меня грешила, - повернулся Михеич к Клавдии.
- Ладно тебе старый, я ж не думала, что так дело повернется.
Долго еще старики разговаривали. И детей вспомнили и внуков, и жен их. Алевтина не жаловалась. Все говорила, что дома век свой доживать лучше, дома и стены выручают. А там своя жизнь. И пусть у них она будет хорошая.
