— Ой, Ань, привет! Сто лет тебя не видела. Ты как? — Лена улыбалась так сочувственно, что Анне сразу стало тревожно.
Детская площадка гудела: качели скрипели, кто-то спорил из-за лопатки, в песке строили крепость. Анна одной рукой держала термос, другой — ремешок рюкзака. Лиза возилась рядом с младшими, Мишка пытался выклянчить у мальчика игрушечный экскаватор «по дружбе».
— Привет, Лен. Нормально. А ты?
— Да мы… живём. — Лена не уходила. — Я вот тебя увидела и прямо… ну ты молодец, конечно. Держишься.
Анна подняла брови.
— От чего держусь?
Лена понизила голос, будто рядом сидел секретный агент.
— Ну… ты же одна всё тянешь. И детей, и ипотеку. А Димка-то… — она вздохнула театрально, — бедный, он же за твою ипотеку платит. И всё равно ты с него алименты вытрясла. Я не осуждаю, правда. Просто… ну как-то.
У Анны внутри щёлкнуло. Прямо как счётчик в приложении банка, когда деньги уходят — быстро и безжалостно.
— Погоди, — сказала она. — Что значит «он платит мою ипотеку»?
— Ну как… он всем говорил, — Лена захлопала ресницами. — Что ты квартиру оставила, а он, как мужчина, не бросил. Платит, чтобы детям крыша была. И живёт теперь по друзьям. То у Серёги, то у Игоря, то у Славки…
Анна медленно выдохнула.
— Лен, ипотеку плачу я. С моей карты. С первого месяца после развода.
— Да ладно? — Лена растерялась. — Но он называл сумму… сорок пять тысяч… говорил, что банк давит…
— Сорок пять — это мой платёж, — спокойно сказала Анна. — А “банк давит” на него разве что тогда, когда он хочет, чтобы его пожалели.
Лена смутилась, покрутила в пальцах ключи.
— А алименты… он говорил, что “нормально” платит.
— Десять тысяч на двоих, — Анна усмехнулась. — И то через приставов. До приставов было “завтра переведу” три месяца.
Лена прижала ладонь к груди.
— Господи… А где он тогда живёт? Он прям говорил: “мне некуда”.
Анна посмотрела на Лизу. Та как раз оттянула Мишку от чужого экскаватора и сказала спокойным взрослым голосом: “Не трогай, попроси”.
Анна повернулась обратно.
— Ему есть куда. У него однушка от бабушки. На “Соколе”. Он её либо сдаёт, либо должен сдавать. Но, похоже, удобнее рассказывать, что он бездомный герой.
Лена побледнела.
— Я… я не знала.
— Он много кому много чего “не говорил”, — сказала Анна. — Слушай, а почему ты мне это сейчас сказала?
— Потому что… — Лена замялась. — Игорь с Катей сегодня ребят собирают. Хотят опять скинуться Диме. “На переезд и долги”. Я как услышала — вспомнила тебя. Думаю: ну нельзя же так…
Анна на секунду закрыла глаза. У неё не было ни сил, ни желания “заниматься бывшим”. Но было чёткое ощущение: если она промолчит, эти люди снова полезут в карман — из жалости. А жалость к манипулятору всегда оплачивается кем-то другим.
— Во сколько? — спросила Анна.
— В восемь. У них дома. — Лена подняла глаза. — Ань… ты придёшь?
— Приду, — ответила Анна. — Только не предупреждай его. Я хочу увидеть, как выглядит правда без его фильтра.
В восемь ноль пять у Игоря и Кати было тепло, шумно и пахло пирогом. На диване сидели Серёга, Славка и ещё пару “старых”. В коридоре, словно случайно, маячил Дима — в спортивках, с телефоном в руке и лицом человека, которого “везде не понимают”.
— Ань! — Катя всплеснула руками. — Проходи. Мы тут… ну… разговор.
— Я и пришла на разговор, — Анна сняла куртку. — Дим, привет.
— Привет, — Дима улыбнулся криво. — Не ожидал.
— Я тоже много чего не ожидала, — ровно сказала Анна и посмотрела на Игоря. — Начинайте.
Игорь неловко кашлянул:
— Ребят, ну… Диману тяжело. Переезд, долги, ипотека… Мы уже помогали, но он опять—
— Какая ипотека? — спокойно перебила Анна.
Серёга удивлённо моргнул.
— Твоя же. Он говорил, что платит тебе, чтобы детям…
Анна достала телефон, без пафоса, как достают карту лояльности в магазине.
— Вот платежи. Ипотека — каждый месяц. Один плательщик — я. Дима ни разу не переводил мне “на ипотеку”. Ни разу.
Она показала экран Игорю. Тот взял телефон и пролистал, будто надеялся найти там подпись “Дмитрий, герой”.
— А алименты? — тихо спросила Катя.
— Вот. — Анна открыла другой список. — Десять тысяч. И отметка “ФССП”.
— Через приставов? — Катя нахмурилась.
— Ага, — сказала Анна.
Дима резко выпрямился.
— Ань, ну ты сейчас выставляешь меня… — он развёл руками. — Я же не бросил детей.
— Дима, — Анна посмотрела на него устало. — “Не бросил” — это когда ты приходишь к ним, а не когда ты приходишь к друзьям за сочувствием.
Славка хмыкнул:
— Дим, ты же говорил, что переводишь сорок пять в банк. Прямо так и говорил: “плачу ипотеку бывшей”.
— Я… я имел в виду… — Дима запнулся. — Морально. Я поддерживаю.
— Морально банк проценты не списывает, — тихо сказала Катя, и в комнате стало очень тихо.
Игорь поднял глаза:
— Подожди. Тогда почему ты у нас на кухне спишь?
Дима отвёл взгляд.
— Мне неудобно… мне тяжело одному… квартира…
— Какая квартира? — резко спросил Серёга. — Ты говорил, у тебя вообще ничего.
Анна не повысила голос. Она просто произнесла:
— Однушка на “Соколе”. Бабушкина.
Славка присвистнул.
— У тебя есть квартира?!
— Она… там ремонт, — буркнул Дима. — И вообще, это не ваше дело.
Игорь встал. Не крича — от этого было страшнее.
— Моё дело — кто живёт в моём доме. Дим, ты неделю рассказывал, что “не ешь, потому что всё детям”. И при этом ты сдаёшь квартиру или мог бы её сдавать. Ты понимаешь, как это выглядит?
Дима зло посмотрел на Анну:
— Довольна?
Анна почувствовала пустоту вместо триумфа.
— Нет, — честно сказала она. — Мне жалко, что вы помогали. И что он делал из меня монстра. Мне это неприятно.
Катя выдохнула:
— Игорь…
— Катя, — мягко, но твёрдо сказал он. — Хватит. Дим, собирай вещи. Сегодня.
— Да вы… — Дима шагнул к двери. — Я вас не просил!
— Конечно, — Славка усмехнулся. — Ты просто “намекал”. Очень тонко. Мы аж кошельки сами открывали.
Дима хлопнул дверью так, будто хотел оставить после себя хотя бы громкость.
Игорь сел, потёр лицо ладонями.
— Ребят… — он поднял взгляд. — Я, кажется, сейчас всем напишу. Пусть знают. Не ради сплетен. Ради того, чтобы больше никто не платил за чужую роль.
Анна кивнула.
— Напиши, — сказала она. — И… простите. Я не ради мести пришла. Просто… правда должна стоить дешевле, чем ложь.
Через два дня Анне позвонили.
— Ты довольна? — голос Димы дрожал от злости. — Ты мне всё испортила. Теперь обо мне думают неизвестно что!
Анна резала яблоки детям и слушала, как в комнате Мишка смеётся над мультиком.
— Дим, ты сам себе всё испортил, — спокойно сказала она. — Я просто не стала поддерживать твою версию.
— Могла бы промолчать! — взвился он. — Тебе-то какая разница, что я кому говорю?
Анна положила нож.
— То есть по твоей логике я могу сейчас пойти и на работе рассказать, что мы развелись, потому что ты ответственность путаешь с жалостью? — она выдержала паузу. — Спасибо за разрешение.
— Даже не вздумай! — выкрикнул Дима.
Анна усмехнулась — устало.
— Вот видишь. Тебе неприятно. А мне было неприятно, когда ты делал из меня жадную и бессовестную.
В трубке повисло молчание.
— Я Лизу хочу увидеть, — наконец сказал он уже тише.
— В субботу в два. Парк, — сказала Анна. — Придёшь — хорошо. Не придёшь — я больше не буду объяснять детям, почему папа снова “не смог”.
— Не настраивай их против меня, — пробормотал Дима.
— Я не настраиваю, Дим. Ты сам справляешься.
Гудки.
Анна посмотрела на яблоки, на детские кружки на столе и на привычный список платежей, который всегда висел в голове. Она не чувствовала победы. Только облегчение: больше никто не будет платить за Димину сказку.
Но если он снова решит строить из себя “бедного героя” — она молчать не станет. Не потому что злая. Потому что правда должна быть громче.