Мы выехали из Донбасса ближе к обеду. Водитель и мы, четверо сестер, одна из которых уже несколько дней была с высокой температурой, но продолжала помогать бойцам в госпитале. Дорога была длинная, и я, закрыв глаза, погрузилась в мысли прошедших недель.
Позади остался военный госпиталь, военные медики, литучка, бездомные животные, которые прибились к людям и от шумов вдалеке взрывающихся снарядов прятались в домик военной охраны. Я думала обо всем пережитом мной. Чем ближе мы подъезжали к Москве, тем больше я понимала, что возвращаюсь другой. Новости в Telegram, по телевизору, множественные фото и видео никак не сравнивались с пережитыми мной эмоциями вживую. Да и вообще имели мало чего общего.
Маленькая комната приемки, одеяла, подушки, носилки — все это рабочие расходники.
— О чем думаешь? — спросила одна из сестер.
— О ребятах, да и вообще обо всем, что там происходило. А почему ты спросила?
— Да так. Просто я тоже об этом обо всем думаю, — ответила сестра.
— Это так все поменяло внутри, — сказала я.
— Да, — ответила сестра, и мы обе вернулись в свои мысли.
Часто носилки пропитывались кровью. Их дезинфицировали, мыли, сушили и застилали. Кладя их друг на друга, мы выходили на улицу и ждали эвакуационную машину с новыми ранеными бойцами.
Ребята лежали на носилках очень тихо. Ни плача, ни крика. Они лежали, бережно укутанные нами в одеяло, как правило, не одно, и все равно их трясло.
— Замерз? Я тоже никак не могу согреться, — сказала я бойцу, которого трясло.
— Нет, это не холод. Это адреналин, — ответил он.
Это был мужчина лет сорока со спокойным взглядом. В нем не было ни страха, ни боли. Он лежал, скрестив руки на груди, под двумя принесенными мною одеялами, которыми я пыталась его закутать, как ребенка. Носилки были ему малы, и голова постоянно запрокидывалась назад, и ему приходилось ее как бы держать. Я подложила еще одну подушку, но она тоже начинала проваливаться в дырку между ручками носилок.
— Потерпи чуть-чуть. Скоро тебя заберут в отделение, — говорила я, пытаясь что-то сделать с подушками.
Боец молчал, но не отрывал от меня глаз.
Грязное лицо, мелкие следы от осколков и спокойные глаза почему-то вызывали во мне бурю эмоций. Моё сердце сжималось, и я физически чувствовала боль, глядя на лицо бойца. Будто кто-то близкий и родной мне лежал на этих носилках. Сколько пережил этот человек, сколько видели эти глаза боли, смерти и борьбы за жизнь!
Я услышала, что кто-то за спиной обратился к бойцу и стал сверять данные. Это был командир. Это значило, что скоро боец будет двигаться дальше.
— Ну всё, скоро вас поднимут в отделение, а в ближайшее время эвакуируют дальше, — обратилась я к бойцу, когда ушёл командир.
— Когда «скоро»? — спросил боец, облизывая пересохшие губы.
— В отделение в ближайшие минуты, а эвакуация завтра.
— А куда меня эвакуировать будут? — спросил он.
— Сначала в… (один из эвакуационных госпиталей), а потом в Москву или Питер, — ответила я.
— Хорошо бы в Москву, — задумался он.
— Почему?
— Там моя семья, и они бы могли меня навещать. Хотите посмотреть фотографию? — спросил боец.
— Конечно, — ответила я.
В такие моменты ребята часто любят говорить о семье. Таким образом разгружается психика, которая слишком много пережила за слишком короткий срок.
Он достал фотографию, на которой была женщина, двое детей и собака, а ещё какой-то мужчина.
— А этот мужчина кто? — спросила я.
— Это я, — удивился боец.
На деле же мы удивились оба. С фото смотрел молодой мужчина с тёмными волосами и доброй улыбкой. Он обнимал женщину и держал на руках одного из детей.
— Что, не похож? — спросил, улыбаясь, боец такой же доброй, но уже грустной улыбкой.
— Нууу, не то чтобы не похож, — пыталась выкрутиться я. На самом деле это были два разных мужчины: тот, который на фото, и тот, который лежал на носилках. На носилках лежал мужчина бледный, грязный, с седыми волосами и заросшей бородой, не менее 50 лет, а на деле это был мужчина на десять лет младше.
— Ничего, сестрица, я и сам знаю, что не похож. Весь заросший, грязный и седой.
За бойцом пришли, и, попрощавшись со мной, он был поднят в отделение.
— К Москве подъезжаем, — сказал водитель.
Я посмотрела в окно и увидела, как по нему бегут капли.
— А на Донбассе майский день яркий и тёплый. Созревают персики или абрикосы (всегда путаю), и тёплое солнышко играет на лицах военных в карауле.
«Ласковый май!» — прокричал спереди водитель и нажав на газ, мы пересекли указатель «Москва».