Когда мы переехали в старый дом на окраине города, первое, что бросилось в глаза — это тишина. Не благословенная, умиротворяющая тишина, а гнетущая, густая, будто вата. Её нарушало только тиканье.
Большие настенные часы в прихожей, доставшиеся нам вместе с домом. Массивные, с тёмным дубовым корпусом и тусклым позолоченным циферблатом. Они отбивали секунды с невероятной, почти театральной чёткостью: тик-так, тик-так.
Продавец предупредил: «Часы — часть дома. Не останавливайте их. Они никому не мешали». Мы посмеялись. Какая ерунда.
Первая странность случилась через неделю. Наш сын Лева, тихий пятилетний мальчик, начал рисовать. Всё одно и то же: высокие чёрные фигуры с слишком длинными руками, стоящие полукругом. На вопрос «кто это?» он пожимал плечами: «Те, кто слушают тиканье».
Мы списали на детскую фантазию. Но тиканье стало громче. Не физически — в ушах. Оно преследовало меня на работе, жене — в магазине. Мы слышали его сквозь шум воды в душе и гул телевизора.
Потом начались сны. Один и тот же сон. Я стою в прихожей ночью. Стрелки часов показывают 3:07. Тиканье звучит так громко, что вибрирует пол. И я понимаю, что оно идёт не от часов. Оно идёт из-под пола. Из тёмного, земляного подвала, который мы ни разу не открыли, потому что ключ потерялся.
Однажды утром мы обнаружили, что все батарейки в доме — в пультах, детских игрушках, будильниках — сели. Разрядились в ноль. А тиканье часов стало ещё насыщеннее, почти довольным.
Последней каплей стал Лева. Он встал среди ночи, подошёл к часам и, глядя на них стеклянным взглядом, сказал монотонно: «Они хотят завести свои. Им нужна пружина. Живая».
На следующий день я купил топор. В ярости и ужасе я подбежал к часам, занёс лезвие над маятником. Жена крикнула: «Нет!». Но было поздно.
Удар. Древесина треснула. Металлический звон. И… тишина. Абсолютная, оглушительная тишина.
Мы переглянулись, и впервые за месяц улыбнулись. Тишина была прекрасна.
Вечером мы укладывали Леву. Он уже засыпал, когда из-под его кровати раздалось четкое, влажное, будто механическое… тик-так.
А свет в прихожей погас. И в темноте, в проёме двери, мы увидели силуэты. Высокие. С слишком длинными руками. Они медленно покачивались в такт новому, идущему отовсюду сразу, тиканью.
На стене, где висели разбитые часы, в лунном свете отчётливо светились цифры, начертанные чем-то тёмным и липким: 3:07.
Тиканье стало тише. Оно теперь было внутри наших голов. И оно отсчитывало время до чего-то. До того, как закончится наша пружина.