Боль была адской. Такой, что хотелось выть. Но я молчала — зубы стиснув , уткнувшись в подушку и ни звука. Потому что если закричу, прибегут родители. А они и так уже три месяца не отходили от моей кровати после той чертовой операции на позвоночнике.
— Вероничка, доченька, как ты? — мама в сотый раз за день заглядывала в комнату. — Может, обезболивающее? Или водички? Или подушку поправить?
— Нормально, мам, — я старалась говорить слабым голосом. — Только вот спина немного ноет...
— Сейчас, солнышко, сейчас!
И она мчалась за таблетками, за водой, за всем, что я только упомяну. Папа — тот вообще готов был луну с неба достать. Хочу пиццу в два часа ночи? Без проблем. Хочу новый телефон? Вот, пожалуйста. Хочу, чтобы Лерка пришла, хотя у неё контрольная? Папа сам её привезёт.
Знаете, когда тебе шестнадцать и ты полгода прикована к кровати после операции, начинаешь понимать одну простую вещь: внимание — это власть. А власть... власть приятна.
— Ник, ты там совсем охренела? — Лерка смотрела на меня так, будто я мутировала. — Ты только что заставила свою мать бежать в аптеку за витаминами, которые тебе даже не нужны!
— Ну и что? Она сама предложила.
— Потому что ты изобразила, что тебе плохо!
— Мне действительно плохо, — я показала на корсет. — Видишь?
— Вижу. И вижу, как ты этим пользуешься. Ника, ты превращаешься в... в...
— В кого?
— В эгоистичную стерву.
Мы поссорились тогда. Первый раз за восемь лет дружбы. Но я не переживала особо. У меня были родители, которые носились вокруг меня, как вокруг хрустальной вазы. Мне было достаточно.
До того дня.
Это случилось в четверг. Обычный четверг, который ничего не предвещал.
Я лежала в своей комнате, листала инстаграм, когда услышала голоса в прихожей. Мама с папой вернулись откуда-то. Странно — они предупреждали, что будут поздно.
— Тише, тише, не буди Веронику, — шептала мама.
— Господи, он такой лёгкий, — это папа. — Как пёрышко.
Он? Кто — он?
Я притихла, прислушиваясь.
— Думаешь, она нормально воспримет? — папин голос звучал встревоженно.
— Не знаю. Боюсь. Но мы же не могли иначе...
— Конечно, не могли. Он же совсем один. Три месяца в доме малютки...
Мир вокруг меня замер.
Три месяца. Дом малютки.
Ребёнок.
У них появился ребёнок?!
Я бесшумно сползла с кровати, подкралась к двери, приоткрыла её на миллиметр.
В гостиной мама склонилась над чем-то маленьким, голубым. Папа гладил её по плечу. Они смотрели на это... это существо... с такой нежностью, с какой раньше смотрели на меня.
— Он похож на тебя, когда был маленьким, — мама улыбалась сквозь слёзы.
— Наш мальчик, — папа поцеловал её в макушку. — Наш Димочка.
Димочка.
У них появился сын.
А мне никто ничего не сказал.
Я закрыла дверь. Тихо, аккуратно. Села на кровать. Руки тряслись.
Они завели себе нового ребёнка. Здорового. Без искривлённого позвоночника, без операций, без корсета.
Заменили.
Меня заменили.
Они вошли ко мне через полчаса. С этим... с ним.
— Вероничка, солнышко, ты не спишь? — мама несла свёрток, как святыню.
Я смотрела в потолок.
— Доченька, мы хотим тебе кое-кого представить, — папа сел на край кровати. — Знакомься. Это твой брат. Дима.
Я молчала.
— Вероника? — мама подошла ближе. — Ты слышишь?
— Слышу.
— И что ты... ну, что скажешь?
Я повернула голову. Посмотрела на неё. Потом на папу. Потом на этот орущий комочек в голубом.
— Поздравляю с покупкой.
— Что? — мама побледнела.
— Ну, вы же его купили, да? Или как это называется? Усыновили? — я села, игнорируя боль в спине. — Когда успели? Пока я лежала пластом после операции, которую вы настояли сделать?
— Вероника, это не так...
— Не так?! — я почувствовала, как внутри всё закипает. — Три месяца! Три месяца вы водили меня за нос! «Мама на обследовании», «папа на работе задержался»! А сами оформляли... его!
— Мы хотели сделать сюрприз...
— Сюрприз?! — я засмеялась. Истерично, противно даже самой себе. — Сюрприз — это торт на день рождения! А не чужой ребёнок в нашем доме!
Дима заплакал. Громко, пронзительно.
— Вот видишь, ты его напугала, — папа забрал его у мамы, начал качать.
— Я?! Я его напугала?! — голос сорвался на крик. — А кто меня напугал? Кто нибудь вообще спросил, хочу ли я брата?!
— Вероничка...
— Не называй меня так! Называй так его! Своего нового здорового сыночка!
— Прекрати немедленно! — папа повысил голос впервые за месяцы. — Ты ведёшь себя как капризный ребёнок!
— Ну так у вас теперь есть некапризный! — я ткнула пальцем в Диму. — Зачем вам тогда я?
Мама всхлипнула. Папа сжал челюсти.
— Мы поговорим, когда ты успокоишься, — они вышли.
А я осталась. С пониманием, что меня предали. Самые близкие люди просто взяли и заменили меня. На исправную модель.
Первую неделю я молчала. Полностью. Игнорировала родителей, отворачивалась к стене, на вопросы не отвечала.
— Вероника, ну поешь хоть немного, — мама ставила поднос с едой.
Молчание.
— Доченька, врач звонил, спрашивал о твоём состоянии...
Молчание.
— Вероника, это уже смешно! — папа начинал злиться. — Мы понимаем, что ты расстроена, но...
Я разворачивалась к стене.
Но молчание работало плохо. Они просто вздыхали и уходили. К нему. К Димке.
Мне нужна была другая тактика.
— Мам, — я простонала однажды вечером. — Мама, мне плохо...
Она влетела в комнату через секунду:
— Что? Что случилось?!
— Спина... кажется, швы... ой... — я изобразила гримасу боли.
— Сейчас, сейчас, я посмотрю!
Она начала разглядывать шов, щупать, причитать. А из гостиной доносился плач. Димка орал во всю мочь.
— Мам, мне кажется, это воспаление, — я сделала жалобный голос. — Может, врачу позвонить?
— Да, да, конечно! — мама метнулась к телефону.
Дима ревел всё громче.
— Мария! — крикнул папа. — Он есть хочет! Где бутылочка?!
— Сейчас! — мама металась между комнатами. — Подожди минуту!
— У него истерика здесь!
— Я же говорю — минуту!
Я наблюдала за этим представлением с мрачным удовлетворением. Пусть помучаются. Пусть поймут, кого выбрали.
Так продолжалось дней десять. Я стонала, жаловалась, требовала внимания ровно в те моменты, когда родители были заняты Димкой. Они разрывались на части.
А я... я наслаждалась.
До того разговора с Леркой.
— Ника, нам надо поговорить, — Лерка пришла без звонка. Села на кровать и посмотрела на меня серьёзно.
— О чём?
— О том, что ты творишь.
— Я? Ничего не творю. Лежу, болею.
— Брось, — Лерка поморщилась. — Я же тебя знаю. Ты манипулируешь ими.
— Это они мной манипулируют! Подсунули мне брата!
— Боже, ты себя слышишь? «Подсунули брата». Ему три месяца! Он вообще ничего не понимает!
— Зато я понимаю! Понимаю, что меня заменили!
— Никто тебя не заменял! — Лерка повысила голос. — Твои родители взяли младенца из детдома! Дали ему дом! Это называется «быть хорошими людьми»!
— Хорошими людьми? А как же я? Я им уже не дочь?
— Ты им дочь. Но ты, блин, шестнадцатилетняя девушка, а не центр Вселенной! — Лерка встала. — После операции ты превратилась в монстра. Все тебе должны, все виноваты. А теперь ещё и ребёнка невинного ненавидишь.
— Он украл у меня родителей!
— Он младенец! — Лерка чуть не кричала. — Ему даже на горшок самому нельзя! Какие родители?! Очнись! Посмотри на себя со стороны! Ты стала тем человеком, которого сама бы возненавидела год назад!
Лерка ушла, хлопнув дверью.
А я осталась. И подумала.
Лерка ошибается. Это родители виноваты. Они предали меня.
И я не позволю им просто так всё забыть.
План созрел ночью. Я лежала, смотрела в темноту и думала.
Опека. Вот кто мне поможет .Если они увидят, что родители не справляются с ребёнком, заберут его. А я снова стану единственной дочерью.
Утром, когда родители ушли с Димкой на плановый осмотр, я взяла телефон.
— Управление опеки и попечительства, слушаю.
Я изменила голос, сделала его старше:
— Здравствуйте. Хочу сообщить о ненадлежащем уходе за ребёнком. Адрес — улица Советская, дом 12, квартира 45.
— Ваши данные?
— Я соседка. Анонимно, пожалуйста. Просто... там младенец постоянно плачет. Часами. Родители не справляются. Я слышу через стену.
— Хорошо. Мы проведём проверку.
Я положила трубку. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.
Всё. Процесс пошёл.
Теперь нужно создать видимость.
Когда родители вернулись, я сделала милое лицо:
— Мам, пап, извините за истерики. Я подумала... может, я помогу с Димкой? Ну, чтобы вы отдохнули.Они переглянулись. Удивлённо, но с надеждой.
— Правда? — мама чуть не прослезилась.
— Да. Он же... мой брат. Надо привыкать.
— Солнышко! — мама обняла меня. — Я так рада!
Папа улыбался.
Идиоты. Наивные идиоты Они мне поверили.
Следующие три дня я была образцовой старшей сестрой. Помогала с кормлением (под присмотром, конечно), качала Димку, даже сказку ему читала.
Родители светились от счастья.
А я ждала.
И дождалась. В субботу они собрались в магазин вдвоём. Оставили меня с Димкой.
— Мы буквально на час, — мама целовала меня в макушку. — Телефон рядом держи. Если что...
— Всё будет хорошо, — я улыбалась.
Они ушли.
Я посмотрела на Димку в кроватке. Он спал, посапывая.
И я начала действовать.
Детское питание — в мусоропровод. Всё до последней баночки.
Смеси — туда же.
Одежда — оставила только самую затрёпанную.
Квартиру слегка загадила — разбросала игрушки, оставила грязную посуду.
А потом пошла в ванную.
Открыла кран. На полную. Заткнула слив тряпкой.
И вышла. Закрыв дверь.
Вода потекла. Я слышала, как она набирается. Представляла, как сейчас начнёт выливаться на пол.
Вернулась в комнату. Села на кровать.
Всё. Когда родители вернутся, увидят потоп. Опека приедет на проверку, увидит бардак. Заберут Димку.
Идеальный план.
Я включила музыку в наушниках. Чтобы не слышать.
Прошло минут двадцать.
А потом я услышала плач.
Дима проснулся.
Я попыталась игнорировать. Но он орал всё громче, истеричнее.
Сняла наушники. Пошла к его кроватке.
— Заткнись уже, — прошипела я.
Он плакал, краснел, захлёбывался слезами.
И тут я услышала другой звук.
Журчание воды.
Много воды.
Я выбежала в коридор — и обомлела.
Вода текла из-под двери ванной. Не сочилась. Не капала. Текла потоком. Уже затопила весь коридор, потекла в гостиную.
К детской.
— Чёрт!
Я рванула к ванной, распахнула дверь — вода хлынула на меня, сбив с ног. Я поскользнулась, упала. Больно. Прямо на спину.
Боль пронзила всё тело, но я заставила себя встать. Добралась до крана, перекрыла его.
Развернулась — и остолбенела.
Вода текла в детскую. Просачивалась под дверь.
А Дима там.
— НЕТ!
Я побежала, плюхаясь по воде. Ворвалась в детскую.
Кроватка стояла низко. Очень низко. Вода уже подобралась к ней, начала заливать.
А Дима... он лежал в мокрой одежде, посиневший, захлёбывающийся плачем и водой.
— Господи...
Я схватила его. Мокрого, холодного. Прижала к себе.
Он был таким маленьким. Таким лёгким. Беспомощным.
И я... я чуть его не убила.
— Дыши, — я трясла его. — Дыши, пожалуйста!
Он кашлянул. Захрипел. И заплакал. Громко.
Никогда в жизни детский плач не звучал так прекрасно.
— Прости, — я качала его, сама плача. — Прости меня, прости...
Входная дверь распахнулась.
— ВЕРОНИКА! — мама влетела в квартиру.
Они вернулись раньше.
Увидели потоп.
Увидели меня с посиневшим Димкой.
— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!
— Я... вода... он... — я не могла говорить. Только плакала.
Папа вырвал Димку из моих рук, начал его осматривать:
— Он синий! Он ледяной! Скорую! Сейчас же!
Мама металась с телефоном, с полотенцами.
А я сидела в луже воды и понимала одно: я чудовище.
Скорая увезла Димку. Диагноз — переохлаждение, начинающееся воспаление лёгких, шок.
Мама уехала с ним.
Папа остался разгребать квартиру. И разговаривать со мной.
— Как это произошло? — он вытирал воду, не глядя на меня.
Я молчала.
— Вероника. Я спрашиваю. Как?
— Не знаю... наверное, кран не закрыли...
— Я сам проверял краны перед уходом. Все были закрыты.
Пауза.
— Слив заткнули тряпкой. Специально. Кто? — он наконец посмотрел на меня.
Я опустила глаза.
— Это была ты, — не вопрос. Утверждение.
Слёзы сами потекли по щекам.
— Почему? — папа сел на мокрый пол рядом. — Ну почему, Ника?
— Потому что вы его выбрали, — выдавила я. — Вместо меня. Здорового вместо больной.
Папа молчал долго. Потом глубоко вздохнул:
— Господи. Мы так облажались.
— Что?
— Мы виноваты. Что не поговорили с тобой. Что не подготовили. Что... что позволили тебе чувствовать себя ненужной, — он провёл рукой по лицу. — После операции ты была такой слабой. Мы так боялись тебя потерять. Носились, опекали... и не заметили, как ты превратилась в эгоистку. А потом ещё и Диму привели без предупреждения.
— Вы правда хотели меня заменить?
— Что? Нет! — он посмотрел на меня с ужасом. — Боже, нет! Ника, мы взяли Диму, потому что могли дать ему дом. Семью. Любовь. Это не значит, что тебя мы любим меньше!
— Но вы с ним постоянно...
— Ему три месяца! Он беспомощный! — папа повысил голос, потом взял себя в руки. — Ты можешь сама есть, одеваться. Ходить. Понимаешь? А он — нет. Но это не делает тебя менее важной.
Я смотрела на свои руки.
— Я испортила всё. Я монстр.
— Ты напуганная девочка, которая чуть не совершила ужасную ошибку, — папа обнял меня. — Мы справимся. Вместе. Но... ты должна понять одно. Дима — не твой враг. Он твой брат. И если что-то случится с ним... ты сможешь с этим жить?
Я не знала.
Честно не знала.
Димку выписали через неделю. Воспаление лёгких вылечили, но врачи предупредили: последствия могут быть.
Из-за меня.
Когда мама внесла его в квартиру, я не вышла из комнаты. Сидела, обхватив колени, и ненавидела себя.
За звонок в опеку (они приехали с проверкой — родители отбились с трудом).
За выброшенную еду.
За потоп.
За то, что чуть не убила младенца.
— Вероника? — мама постучала тихо. — Можно?
— Да.
Она вошла. Одна. Без Димки.
— Мне нужно кое-что сказать, — мама села рядом, взяла мою руку. — То, что ты сделала... это ужасно. И мы будем разбираться с этим. С психологом, возможно.
Я кивнула, не поднимая глаз.
— Но я хочу, чтобы ты поняла, — мама сжала мою ладонь. — Ты моя дочь. Моя первая, единственная дочь. Я выносила тебя, родила, растила. Люблю каждую клеточку твоего тела. И это никогда не изменится. Никогда.
— Но Дима...
— Дима — мой сын. Которого я тоже люблю. Но любовь — не бутерброд, который можно разделить пополам, и кому-то достанется меньше. Любовь растёт. Её становится больше. Понимаешь?
Я всхлипнула.
— Прости меня, мам. Прости. Я такая эгоистка...
— Ты человек. Который совершил ошибку. Огромную, страшную ошибку, — мама вытерла мои слёзы. — Но у тебя есть шанс всё исправить. Не перед нами. Перед Димой. И перед собой.
— Как?
— Стать той сестрой, которой он сможет гордиться. Когда вырастет.
— А если не получится?
— Получится. Если захочешь.
Мы сидели молча. Потом мама спросила:
— Хочешь увидеть его? По-настоящему увидеть. Не как врага, а как брата?
Я боялась. Но кивнула.
Димка лежал в своей кроватке — крошечный комочек с пухлыми щёчками и огромными серыми глазами. Когда я подошла, он посмотрел на меня. И улыбнулся.
Беззубо. Слюняво. Доверчиво.
Мне, которая чуть его не убила.
И что-то внутри меня сломалось. Окончательно.
— Привет, малыш, — я протянула палец. Дима схватил его маленькой ручкой. Крепко. По-настоящему. — Прости меня. Я была полной идиоткой.
Он продолжал улыбаться.
А я плакала. Тихо, чтобы не напугать.
— Обещаю, — прошептала я. — Обещаю, что буду лучше. Буду тебя защищать. Никогда больше не обижу. Обещаю.
Лерка оказалась права. Он был невинным. Маленьким. Беззащитным.
А я... я чуть не убила его. Из ревности, эгоизма, глупости.
Но теперь всё будет иначе.
Димке сейчас два года. Он носится по квартире, как торнадо, таскает мои заколки и требует, чтобы я читала ему одну и ту же сказку по двадцать раз.
Раздражает? Иногда.
Люблю ли я его? Больше, чем себя.
Рассказала ли я родителям про звонок в опеку? Нет. Некоторые вещи останутся моим позором навсегда.
Но каждый день, глядя на его улыбку, я лумаю: любовь .. это просто... любовь.
Которой всегда хватит на всех.
Даже если тебе шестнадцать, и ты эгоистичная дура.
Которая, к счастью, успела это понять. До того, как стало поздно.