Первый раз Софья увидела её в среду, 23 октября 2024 года, спускаясь в подвал за старым утюгом — хозяйка, Валентина Петровна, сказала, что он где-то среди хлама у стены. Зеркало висело криво, в потускневшей раме с облезлой позолотой, явно ещё довоенной работы. Софья хотела обойти его, но замерла: отражение не совпадало. Она стояла в сером свитере с логотипом ВятГУ, а «та» — в таком же свитере, но с пятном кофе на груди, которого у Софьи не было. И волосы были чуть длиннее. И взгляд… не её усталый студенческий взгляд после пар по теории вероятностей, а что-то напряжённое, затаённое.
— Галлюцинация от недосыпа, — пробормотала она, хватая утюг и убегая наверх.
Но на следующий день спустилась снова. Сама не поняла почему. Может, из-за того, что пятно кофе на свитере «той» теперь было другим — круглым, будто от чайной кружки. А ещё «та» не повторяла движения. Когда Софья подняла руку, отражение осталось неподвижным — и лишь медленно, с запозданием в три секунды, подняло свою. Как будто решало, стоит ли это делать.
К пятнице Софья уже вела дневник. Тетрадка в клетку, купленная в «Пятёрочке» на углу Профсоюзной и Карла Маркса:
День 3: Она подстригла чёлку. У меня чёлки нет. Улыбнулась — я не улыбалась.
День 4: На ней мои серёжки-гвоздики, которых я потеряла в сентябре. Как она их достала?
День 5: Смотрит не в глаза, а на шею. Слева, где родинка.
В субботу утром Софья спустилась с решимостью. Подошла к зеркалу вплотную. «Та» сделала то же самое — но в последний момент отвернулась, будто не выдержала близости. И тогда Софья заметила главное: за спиной «той» не было подвала с ящиками и старыми рамами. Была комната. Её комната. С её кроватью у окна, с постером «Звёздных войн» над столом, с синим пледом, который она купила в «Икее» в прошлом месяце. Только всё было чуть иначе: плед лежал не так, как она его оставляла, а на столе стояла кружка, которую Софья точно помнила — разбилась неделю назад.
— Ты кто? — прошептала она.
Отражение не ответило. Но впервые — впервые за шесть дней — коснулось стекла ладонью. Там, где её пальцы должны были коснуться холода зеркала, на поверхности проступил лёгкий туман. Отпечаток ладони. С той стороны.
В воскресенье Софья не спускалась. Целый день сидела в комнате, листала учебники, пила чай. Но к девяти вечера не выдержала. Спустилась.
Зеркало было покрыто паутиной трещин. Не снаружи — стекло оставалось целым под пальцами. Но внутри, в глубине отражения, проступала паутина из тонких линий, будто кто-то бил по нему кулаками изнутри. И «та» стояла вплотную к стеклу. Лицо искажено яростью. Рот открыт в беззвучном крике. И она била. Не кулаками — лбом. Медленно, методично, в одно место. Там, где трещины сходились в центр.
Софья отступила. Сердце колотилось. Она хотела бежать, но ноги приросли к полу. И тогда «та» вдруг замерла. Посмотрела прямо на неё — не сквозь стекло, а в неё. И прошептала. Губы двигались беззвучно, но Софья услышала — не ушами, а где-то внутри черепа:
«Ты заняла моё место. Верни».
В понедельник Софья не пошла на пары. Сидела на кровати, прислушиваясь к каждому скрипу дома. Валентина Петровна звонила в дверь — «Соня, ты жива там?» — но она не открыла. К вечеру спустилась в подвал с фонариком на телефоне.
Зеркало было целым. Ни трещин, ни паутины. Только её отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами. Она вздохнула с облегчением. Может, это был сон? Стресс из-за сессии?
Но когда она повернулась, чтобы уйти, отражение не последовало за ней.
Осталось стоять.
И медленно — очень медленно — подняло руку. Не в ответ на её движение. Самостоятельно. И провело пальцем по стеклу. Слева направо. Как будто чертя границу.
Софья бросилась наверх, заперла дверь подвала на засов — ржавый, но крепкий. Всю ночь не спала. Сидела на кровати, уставившись в стену, за которой начинался коридор к лестнице.
Утром, в 7:03, она услышала стук.
Тук. Тук. Тук.
Не с улицы. Не с кухни. Стук шёл из-под пола. Из подвала. Ритмичный, терпеливый. Как будто кто-то постукивал костяшками пальцев по дереву.
Софья схватила рюкзак, сунула документы и телефон, выбежала из дома. На улице Профсоюзной шёл мелкий дождь, прохожие спешили по своим делам. Она стояла под остановкой «Кировский универмаг», дрожа, и смотрела на окна второго этажа — на своё окно. За стеклом, в глубине комнаты, мелькнула тень. Не её тень. Движение там, где никого не должно быть.
Она не вернулась в тот день. Переночевала у подруги в общежитии ВятГУ.
Но вечером, лёжа в чужой кровати, она вдруг вспомнила: когда убегала из дома, захлопнув дверь подвала, в последний момент обернулась — и увидела в щель между дверью и косяком отблеск. Не света. Отблеск глаз. Смотрящих снизу вверх.
Сегодня, 30 октября, Софья снова стоит у подъезда дома на Профсоюзной, 47. Ключ в руке. Она не спала три ночи. Не ела. Знает: если не вернётся, «та» найдёт способ выйти иначе. Через окно подвала. Через щель в фундаменте. Через что угодно.
Дверь подвала по-прежнему заперта на засов.
Но когда Софья приближается к зеркалу, видит: отражение уже ждёт. Улыбается. И в руках у «той» — не пустота. А ключ. Её ключ. Тот самый, что сейчас в кармане куртки Софьи.
Зеркало не дрожит. Не трескается. Просто ждёт.
А Софья понимает главный ужас: она больше не помнит, как выглядела её комната до того, как поселилась здесь. Не помнит, какой плед лежал на кровати две недели назад. Не помнит, была ли кружка на столе целой или разбитой.
Возможно, она никогда и не жила в этой комнате.
Возможно, она лишь временно заняла чужое место.
И срок аренды истекает.
