Первый раз Артём услышал это в ночь с 17 на 18 октября 2024 года — тихий, влажный шёпот сквозь кислородную маску у 34-летней Ирины Козловой, бухгалтера из Дзержинского района, заснувшей за рулём «Лады Гранты» на объездной дороге. Он как раз поправлял капельницу, когда её губы дрогнули: «Мамина рука пахнет хлебом и валерьянкой…» Артём замер. Это было его воспоминание. Ему шесть лет, кухня в коммуналке на улице Ленина, мать мажет маслом чёрный хлеб после ночной смены на «Протвино». Никому об этом не рассказывал. Никогда.
Больница №40 в Перми превратилась в склеп для живых. С 12 октября люди стали засыпать — на работе, в маршрутках, за обеденным столом — и не просыпаться. Не кома. Не летаргический сон. Просто… выключение. Сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг выдаёт сложные тета-ритмы на ЭЭГ, но глаза не открываются. Врачи называли это «Синдромом Вечного Сна». Санитары — «засыпухой». Артём, двадцатидвухлетний парень с татуировкой «Мама» на ключице и долгами за съёмную квартиру, таскал судна и менял пелёнки в реанимации-2, где лежали двенадцать «спящих».
На третью ночь шепот усилился.
Старик из палаты 307, бывший слесарь с «Мотовилихинских заводов», прошептал сквозь хрип: «Под кроватью живёт чёрный котёнок. Ты его назвал Барсиком». Артём выронил лоток. Барсика он прятал от отчима в 2011 году. Котёнок умер через неделю от голода — Артём забыл его покормить, испугавшись криков в соседней комнате. Этот стыд он носил внутри, как занозу.
— Вы… вы меня слышите? — прошептал он старику.
Тот не ответил. Но на мониторе ЭЭГ вспыхнула волна — резкая, как удар током.
К утру 22 октября Артём понял закономерность: каждый «спящий» шептал фрагмент его детства, которого не было в документах, не упоминался в разговорах с друзьями. Девушка-студентка из 312 бормотала про запах липы у подъезда их дома на улице Плеханова. Мужчина с инфарктом — про страх темноты в туалете коммуналки. Все подробности — точные, личные, невозможные для постороннего.
Он рассказал медсестре Ольге. Та посмотрела на него с жалостью:
— Артёма, ты три ночи без сна работаешь. Галлюцинации от усталости. Завтра выходной возьми.
Но на следующую ночь он пришёл сам, без смены. В 02:17 подошёл к Ирине Козловой и положил ладонь на её лоб. Холодный, влажный. И тогда случилось.
Не сон. Не видение. Просто… переключение.
Он стоял в кухне своей детской коммуналки. Мать, молодая, с не закрашенными корнями, мазала хлеб маслом. Пахло валерьянкой из её сумки. Артём хотел крикнуть — это же его воспоминание! — но голос не слушался. Мать обернулась. И в её глазах он увидел не себя ребёнком, а Ирину Козлову — бухгалтера из Дзержинского, заснувшего за рулём. Она смотрела на него с жалостью.
«Ты думаешь, мы спим?» — прошептала мать-Ирина. «Мы помним. А ты забываешь».
Артём отшатнулся — и вернулся в реанимацию. Сердце колотилось. На часах — 02:18. Прошла минута. Но когда он пошёл к зеркалу в санузле, не узнал лицо. Не черты — их он видел. А… пустоту за ними. Как будто фотография без негатива.
С тех пор он стал проверять себя каждое утро. Записывал в блокнот: «Меня зовут Артём. Я из Перми. Мать умерла в 2019. Отец ушёл в 2008». Но сегодня, 25 октября, открыв блокнот, он обнаружил, что не помнит, как писал эти строки. Имя матери стерлось из памяти — осталось только ощущение хлеба и валерьянки.
Вечером он снова подошёл к Ирине Козловой. Её губы шевельнулись:
«Ты сегодня забыл, как зовут твою первую учительницу. Завтра забудешь цвет своих глаз».
Артём не ответил. Он просто сел рядом и закрыл глаза. Больше не боялся. Потому что в глубине души уже понял: «спящие» не крадут его воспоминания. Они возвращают их себе. Каждый шёпот — не вторжение в его память, а извлечение чужого воспоминания, случайно попавшего к нему при рождении. Или при смерти. Он не знал. И уже не мог вспомнить, что было раньше — его детство или их.
В 03:44 он встал и пошёл по палатам. Коснулся лба старика-слесаря. Девушки-студентки. Мужчины с инфарктом. Каждый раз — миг провала. Каждый раз — вспышка чужой жизни, ставшей его. К утру он забыл, как выглядит Пермь. Забыл, что такое «улица». Но помнил запах липы у подъезда — теперь это было его воспоминание. Или её. Разницы не было.
Когда в 07:00 пришла смена, медсестра Ольга нашла Артёма сидящим у кровати Ирины Козловой. Он не отвечал на вопросы. Смотрел в потолок и шептал — но не свои слова. Слова двенадцати человек, лежащих вокруг. Все одновременно.
Его уволили на следующий день. «Нервный срыв», — написали в справке.
Но Артём вернулся в больницу через неделю. Устроился уборщиком. Ночью, когда все уходили, он ходил по палатам. Касался лбов. Слушал шёпот. И с каждым разом забывал всё больше: своё имя, адрес, даже ощущение собственного тела. Зато начинал помнить то, что никогда не видел — свадьбу Ирины в 2010 году, первый поцелуй старика-слесаря в 1968-м, страх девушки-студентки перед экзаменом по высшей математике.
Сегодня, 5 ноября, он сидит в углу реанимации-2 и ждёт. На полу перед ним — двенадцать листков с записями. Его последние воспоминания о реальности. Он ещё помнит, что это записи. Но уже не помнит, чьи они.
Иногда он поднимает глаза к потолку и видит — или ему кажется — что «спящие» открывают глаза. Ненадолго. Смотрят на него. И в их взгляде нет ужаса. Только ожидание.
Он почти готов. Почти забыл, каково это — просыпаться.
Осталось последнее: имя матери. Оно тает, как сахар в горячем чае. Скоро останется только запах хлеба.
А потом — тишина. И чужая жизнь, ставшая его.
Или его жизнь, ставшая чужой.
Разницы больше нет.
