В январе 1974 года в журнале «Север» была опубликована повесть воркутинского писателя Дмитрия Стахорского «Двести тысяч». Произведение не осталось незамеченным: в 1977 году по нему был поставлен радиоспектакль, где в главных ролях отметились Армен Джигарханян и Сергей Шакуров. А в 1979 г. повесть, уже под другим названием – «С вечера до утра» – тиражом в 30 тысяч экземпляров выпустило московское издательство «Современник».
Согласитесь, это успех!
О чём же повесть?
Северный город. Зима. Суббота – но в городском комитете КПСС продолжается работа. Дежурный инструктор горкома Сарин (возможно, персонаж автобиографический) оказывается в центре напряжённых и драматических событий.
Во-первых, разыгрывается пурга, да ещё и с морозом – «тридцать на тридцать», то есть 30 градусов мороза и ветер 30 метров в секунду. На кольцевой автодороге съезжают в кювет и опрокидываются рейсовые автобусы с людьми. На железнодорожном переезде возле телецентра застрял вагон с углем, перекрывший движение. На городской ТЭЦ угля осталось на 5-6 часов, а железнодорожная ветка, ведущая к ней, занесена.
Во-вторых, пользуясь пургой, убежали несколько десятков заключённых, в том числе опасный преступник по фамилии Никольский.
В-третьих, в отдалённом посёлке Пионерский вспыхнула непонятная эпидемия, и нужно срочно разобраться в причинах, организовать стационар, обеспечить его всем необходимым.
Самое страшное, конечно, в такую погоду – это холод. Оставить город без отопления и электричества – смерти подобно. А в городе – 200 тысяч населения... (Вот почему первый вариант повести и радиоспектакль так назывались).
Впрочем, о таких крайностях речь в повести не идёт. К пурге относятся серьёзно, но без паники. В городском исполнительном комитете (так назывался тогда местный орган власти) работает давно уже созданный для таких случаев «Штаб по борьбе со стихией»: «Во время пурги штаб обретает неограниченные полномочия – в своё время это было узаконено постановлением бюро горкома и свято соблюдается вот уже много лет». Здесь на учёте все вездеходы, трактора и бульдозеры, и на случай пурги эта техника закреплена за определёнными объектами. Каждый водитель знает, куда ему явиться, если штаб объявляет сбор.
Хорошее дело. Такая чёткая организация в нашем городе (да и в других) необходима. А как было на самом деле?
В центральной советской газете «Известия» №46 (16974), 1972 председатель исполкома Воркутинского городского Совета Н.Ушпик опубликовал статью, в которой, как мне кажется, описывает те же события. Приведу несколько выдержек:
«И опять в город ворвалась пурга. Сколько дней и ночей придётся теперь воевать с ней нашему воркутинскому штабу по борьбе со стихией, что натворит она? Прогнозы синоптиков не радуют. В прокуренную комнату штаба поминутно открывается дверь. Из тьмы кромешной сюда один за другим вваливаются облепленные снегом люди. Это депутаты нашего городского Совета, работники коммунальных предприятий и автоинспекции, водители вездеходов и автомашин. Жадно затягиваясь дымом сигареты, они докладывают обстановку.
Обстановка накаляется. Застыли в пути автобусы, и горняки не могут пробиться к шахтам. Шутка ли – из города ездит на работу в ближайшие посёлки почти пять тысяч человек! Кончаются запасы топлива на электростанции.
Непрерывно звонят телефоны:
– Скорее расчищайте дорогу. Люди остались в забоях на вторую смену.
– Вышла из строя котельная.
На столе растёт стопка телефонограмм: "просим", "требуем", "срочно примите меры"... И штаб принимает их. Он мобилизовал в городе и посёлках всё, что мог, объединил усилия десятков ведомств, с которыми в хорошую погоду не так-то легко договориться – у каждого свой ведомственный гараж, свой грейдер, "свой тротуар". /О, вот это очень современно и знакомо!/ Но вот в сопровождении бульдозеров, грейдеров, шнекороторов, штурмуя снежные завалы, двинулись в посёлки шахтёров, строителей, энергетиков, железнодорожников автопоезда с продовольствием, хлебом. Пошло на электростанцию топливо. Открыт путь автобусам.
Но за окном продолжает гудеть пурга. Скорость ветра уже превысила сорок метров в секунду. Это при тридцатиградусном морозе. Главное сейчас – умело маневрировать снегоочистительными машинами. А их у нас раз-два – и обчёлся. И те слабосильные, не рассчитанные на заполярный снег. Местами его толщина достигает пяти метров, а плотность такая, что не каждый бульдозер возьмёт. Необходимо поддерживать в проезжем состоянии около двухсот километров дорог, значительная часть которых пролегает в тундре. И ещё забота – не дать выйти из строя инженерным коммуникациям.
…Сегодня опять ураганный ветер. Город занесло снегом. Февраль – месяц пуржистый. Но и март тоже может угостить снегопадами. Снова заседает штаб по борьбе со стихией. Снова тревожные звонки, телефонограммы. Дежурит заместитель председателя исполкома городского совета Юрий Антонович Макаров». (В повести, кстати, он изображён под именем Юрия Макаровича Антонова).
Полностью статья доступна по ссылке: https://m.ok.ru/group/53889972175020/topic/70687871298476
Статья позволяет отнести время действия повести к февралю 1972 года. А вы заметили, что в повести пурга «30 на 30», а в заметке уже «30 на 40»? Ох, сдаётся мне, есть и там, и там некоторое преувеличение! И не надо кидать в меня тапками, что я вроде как преуменьшаю экстремальность нашего климата! Поверьте, ветер 20 м/с даже без мороза – это кошмар! 30 м/с – это ураган, передвигающий тяжёлые предметы, и никакие чудо-богатыри по такой погоде в «газиках» не разъезжали бы, а в городе было бы полно разрушений.
На «газике» в повести передвигается первый секретарь горкома партии Григорий Петросович Хачатуров (его прототипом был Герасим Арамаисович Мартиросян, 1926-1993, первый секретарь городского комитета партии в 1963-1972 гг.). Сначала он едет в посёлок Пионерский, чтобы на месте разобраться с проблемой, а затем по «кольцу» – автодороге, соединяющей город и посёлки, чтобы самолично убедиться, сколько застряло машин и автобусов, какая нужна помощь. Автобусов обнаружилось пять. В некоторых из них люди действуют организованно и решительно: по двое мужчин выходят очищать снег от дверей, трое идут смотреть дорогу. Детей собирают в середину, матери укрывают их шубами. Но Хачатуров решает забрать детей из всех автобусов к себе в машину – в горкоме их напоят горячим чаем и уложат спать на мягких стульях до утра, когда к ним смогут добраться мамы (для них места в «газике» уже нет, только одну берут в качестве «няньки»).
Позже Дмитрий Стахорский напишет о Г.А.Мартиросове: «Для Воркуты он стал целой эпохой… Да, 1-й секретарь горкома… Он был настоящим Первым. Этот серый дом на Московской превратился при нем в истинный штаб города, здесь решалась жизнь Воркуты во всех ее многоразных аспектах, сюда можно было прийти с личной бедой, найти управу на бюрократа, на хама, на зажравшегося начальника…
А его кабинет – о, это было место священное, порог которого переступали с трепетом душевным самые «крутые» из городских руководителей всех рангов.
Из Воркуты его взяли в ЦК: что ни говори, а там знали толк в кадрах. А затем – уже до конца жизни – родная Армения. Трудно он приживался там со своей воркутинской хваткой, с северной прямотой, с неколебимой своей принципиальностью. Легендами окружено его имя, и легенды эти, я думаю, не так уж далеки от истины: как он там наводил порядок в Комитете, который возглавил, как боролся с коррупцией… Светлой, чистой души был человек.
Герасим Арамаисович был прирожденным вожаком, руководителем большого масштаба».
Вернёмся в 1972 год и в повесть Д.Стахорского. В горком, несмотря на погоду, идут люди со своими проблемами и претензиями. Вот пьяный гражданин притащил с собою ещё и жену с ребёнком: их выселяют из незаконно занятой квартиры. «Они жили до этого на частной квартире, они недавно здесь, в городе, а потом её подруга собралась уезжать на юг и уехала, насовсем, и оставила ей ключи от своей, ведомственной, обманув там на работе кого-то. И они живут уже больше месяца, не уходят, им дважды напоминали, но он всё посмеивался – с ребёнком не выгонят. А сегодня вот напился где-то и упёрся, хоть плачь, – пошли и пошли к Хачатурову». Пьяного приходится сдать в вытрезвитель (это пока милиция ещё может пробиться через снежные заносы, позже это уже невозможно).
А вот прибежал гражданин Востроухов, у которого плохо греют батареи в квартире. Начальник ЖЭК Филимонов его просто послал. А в домоуправлении «этот солдафон с четырёхклассным образованием, этот Глущенко, он приказал, представляете? – не пускать меня в кабинет»… И Сарину надо звонить, разбираться.
А вот приходит женщина с ребёнком. Поехала из дальнего украинского села, потому что бывший в отпуске двоюродный брат очень хвалил город: «Нехай, каже, приезжае до нас, оформим на работу, гроши у нас самашедши, хочь у шахтёрив, хочь у кого…» Только вот адрес брата она не знает, в адресном столе он не значится… Женщина и не ожидала, что город такой большой – не найти в нём человека. На работу её не берут без прописки, а прописаться негде. Три недели живёт на вокзале. Как? «А там на вокзале, нас уже все знают … Я помогаю уборщицам убирать, у буфете тоже – и за грузчика, и за уборщицу. Так буфетчица – то ему пирожок, то кофею стакан, подкармливает помаленьку»…
Тут уж, извините, усомнюсь. Неужели никто раньше не посоветовал ей обратиться в тот же горком партии? Три недели на пирожках и "кофее" разве можно прожить? Думаю, что проблема решилась бы значительно быстрее.
В повести не понадобилось даже участие первого секретаря горкома. Сарин сам звонит директору совхоза: жаловался, что доярок не хватает? Вот тебе доярка, утром приедет, но ты уж изволь дать ребёнку место в ясельной группе детского сада. И ей жильё: «…ты ведь эти два барака не уронил ещё, из которых летом в новый дом переселял? Ну вот, там комнатку и найди, в том крыле. Где зоотехник жил, там вполне прилично – печка и всё остальное». А пока не утихнет пурга, женщину с ребёнком укладывают спать на диванчике в комнате завхоза здесь же, в горкоме.
Вообще в повести несколько сюжетных линий, несколько историй, переплетённых друг с другом. Одна из них связана с водителем вездехода Василием Наваловым. Он проявляет настоящий героизм: сам, не дожидаясь вызова, приходит в штаб по борьбе со стихией, везёт хлеб в отдалённый посёлок; не может проехать мимо опрокинувшегося автобуса или одинокого пешехода; и даже обморозив руки, не уходит с боевого поста. Он сможет остановить и опасного преступника…
Но надо сказать, что люди в повести не идеализированы. Разные они были в Воркуте, разные и в книге. Вот человечек в пальто с пышным воротником норовит залезть в «газик», на который берут детей из застрявшего автобуса: «Не смейте трогать, я в горсовпрофе работаю. Я должен ехать!» (Горсовпроф, я так понимаю, это городской совет профсоюзов).
А вот Сарин звонит в городской телецентр, чтобы узнать: убрали ли с переезда вагон, перекрывший движение? Вагон остановился как раз рядом с телецентром. Некая творческая работница искреннее возмущена: «Мы ведь не гараж, или там… я не знаю, мы – те-ле-сту-дия, понимаете?... Пристали с каким-то переездом, честное слово, у меня своей работы по горло. Вы мне творческий настрой перебили, если хотите знать. Ну, нет! Бегать по студии и выглядывать в окна – увольте, знаете! Не хватало ещё! У меня своей работы…». А пожилая уборщица по собственной инициативе одевается и идёт проверять, стоит ли вагон. «Сарин искренне любил эту простую бабку-уборщицу и ждал, когда же она вернётся, чтобы сказать ей огромное спасибо».
Ведущий войну с ЖЭКом и домоуправлением Востроухов оказывается просто склочником, он «старый знакомый всех коммунальщиков города, злой гений, каждая встреча с которым выбивает из колеи на неделю, а такие встречи с жуткой неотвратимостью происходят регулярно»… А вот «бюрократ» Глущенко – «бывший десантник отдельной бригады морской пехоты Северного флота, у которого на теле одиннадцать рваных печатей, оттиснутых ещё в сорок четвёртом на перешейке под Муста-Тунтури». Да, у него всего четыре класса образования, здесь Востроухов прав, – но ещё и четыре осколка в голове… И не так уж холодно в квартире у Востроухова. Но надо же поскандалить: «Вы не имеете права меня морозить и так относиться к рабочему человеку, который после смены должен прийти домой и отдохнуть как положено. В газете «Правда», от восемнадцатого, что написано?» Знакомый типаж...
Из сорока трёх пропавших заключённых двадцать два обнаруживаются в клубе шахты «Индустриальная»: бежать они не пытались, просто сбились с дороги и забрались в клуб, чтобы погреться. Шесть человек взяли на частных квартирах посёлков Снежного и Двуречного, одного, в городе, задерживает сам Сарин.
Тут мне снова хочется выразить недоверие. Мог ли старичок-милиционер, дежуривший в ту ночь в горкоме, дать Сарину свой пистолет и отпустить его на задержание? Это показано так: старичок собирался идти задерживать преступника сам, но Сарин запрещает ему покидать пост. И тогда старик сам даёт ему оружие: «Вот. На всякий случай. Возьмите. /…/ Тоже, конечно, не положено… /…/ Но нельзя же так, без ничего». Хотя, наверное, всякое в жизни бывает…
Надо сказать, что Воркута в повести узнаётся не сразу. Город, как я уже написала, не назван. Шахты, улицы и посёлки носят другие названия – иногда узнаваемые, иногда нет. Посёлки Двуречный, Снежный ("самый отдалённый от города": Заполярный? Северный? Воргашор?), Полярный (от него до ТЭЦ уже недалеко, можно и пешочком – часа за полтора доберёшься; угадайте сами), Рудничный (конечно же Рудник), Новый… Шахты «Пионерская», «Юбилейная», «Индустриальная»... Проспект Горняков в центре города, улица Зелёная, переулок Ломоносовский – не было и нет у нас таких. А улица Ленина-то в каждом городе была. Автобус «десятка», цена билета 5 копеек – это городской маршрут, а Лидия Сарина едет на нём на работу на ТЭЦ, находящуюся далеко за городом…
ТЭЦ в повести упоминается только одна, единственная. А их тогда в Воркуте было две: ТЭЦ-1 в городе:
...и ТЭЦ-2 в посёлке Северном.
Но вот эпидемию в посёлке Пионерский (в сочетании с пургой) я узнала сразу! Потому что сама была участницей событий.
В конце зимы или начале весны 1972 года в посёлке Комсомольский (это он носит в повести прозрачное наименование «Пионерский») произошло действительно серьёзное ЧП. В водозабор попали не то канализационные стоки, не то сточные воды из совхоза «Западный». Вспыхнула эпидемия дизентерии – так это назвали тогда. Позже мне приходилось слышать, что это вообще была холера. А сегодня никаких сведений об этом происшествии найти не могу. Заметим, что городские власти это происшествие скрывать и «заминать» не стали. Я тогда ходила в детский сад и смутно вспоминаю, что всех родителей проинформировали о заболевании, а за нашим состоянием внимательно следили (позвольте обойтись без неприятных подробностей). Тем вечером родители, пришедшие нас забирать, громко и взволнованно обсуждали что-то в раздевалке. Кажется, в нашей группе уже кто-то заболел. А ночью резко поплохело мне. Собственно, этой ночи я и не помню и только по рассказам мамы знаю, что, предупреждённая сотрудниками детского сада, она не пыталась лечить меня домашними средствами, а сразу вызвала «скорую». Но на подъезде к Воргашору «скорая» застряла в снегу на переметённой дороге. И мой отчим (мама поехала со мной, а он не мог нас бросить – и поверьте, никто не смог бы его остановить!) – так вот, мой отчим, завернул меня в шубу и в одеяло и по сугробам донёс до больницы. Следующее моё воспоминание – это уже больничная палата, незнакомые девочки, кисловатое лекарство, именуемое «солянкой», тоска – а за окном на пожарной лестнице машет мне рукой мама. Отчим «страховал» её внизу…
В повести больных дизентерией размещают в самом посёлке Пионерском – в школе, детском саду и профилактории. Может быть, там действительно были открыты какие-то стационары. Но я лежала на Воргашоре, причём не в самой больнице, а именно в освобождённом под «инфекционное отделение» детском саду.
Д.Стахорский в книге пишет: «Встала задача – изолировать посёлок вместе с его больными, не пустить дизентерию в город и другие посёлки. Горотдел милиции организовал перекрытие всех подъездов к посёлку и включился вместе с медиками в розыск и доставку куда надо тех несознательных, которые, заболев, уклонялись от госпитализации»…
Вот не знаю, насколько это достоверно, если я лечилась именно в другом посёлке. Возможно, эпидемия захватила и Воргашор? Или дороги перекрыли позже?
А случай, конечно, вопиющий, и многие персонажи повести возмущаются тем, что такое могло произойти: «Вы думаете, это случайное несчастье или это просто недоразумение, да? Ха! Если то, что нам показали на гидроузле, называется резервуары, то я извиняюсь, что тогда называется выгребные туалетные ямы? /…/ О нет, это ещё наше большое счастье, что сразу приняли меры, а то бы мы имели хорошую эпидемию за Полярным кругом среди зимы! /…/ Я не знаю, но на нас будут смеяться ещё долгие незабвенные годы, за эту вспышку. Точно вам говорю. Нехорошим смехом», – так колоритно высказывается, например, городской журналист Либензон. (Интересно, кого из своих коллег Д.Стахорский здесь запечатлел?)
В конце концов все трудности будут побеждены. Расчистят подъезды к ТЭЦ – и город избежит заморозки. «Пробьют» дорогу к шахтам, которые в эту тревожную ночь не переставали выдавать на-гора уголь. Наступит утро, утихнет пурга, и Сарин выйдет на пустынные улицы города.
Чуть позже мог бы увидеть, как сотрудники разных учреждений весело откапывают вход на работу.
«Сарин вышел на улицу Ленина – главную улицу города, прямую и широкую. Было тихо, морозно, голубые огни светильников на столбах убегали вдоль заснеженных тротуаров, сливаясь где-то там, далеко впереди, в две сходящиеся мерцающие гирлянды.
Красными, жёлтыми, зелёными кострами полыхали в прозрачном воздухе вывески магазинов, рекламные надписи на домах – «Летайте самолётами…» «При пожаре звоните»… – и бросали блики на снег. Пушистый и свежий, не тронутый пока следами людей и машин.
Сарин шёл по цветному этому снегу, который звонко скрипел под ногами, и этот звук отражался от спящих домов, множился, странно тревожил тонкую эту морозную тишину…
Город, где прошла половина его сознательной жизни, такой знакомый и такой в то же время, каким он его никогда не видел ещё. Всё как-то некогда было остановиться, вглядеться, остаться наедине, как сейчас, и вот – не заметил, как выросла эта громадина – современная, многоэтажная, двести тысяч людей…
Сарин помнил ещё стайки сборно-щитовых бараков, ютящихся вокруг шахт, помнил торцовую деревянную мостовую вот здесь, на улице Ленина и на площади Мира, дощатые трапы-тротуары, проложенные прямо по болоту… /…/ И вот – эти огни, асфальт по снегом, под метровым, да, снегом – но ведь асфальт и бетон, и первый девятиэтажный дом вон там, у площади,
и целые кварталы пятиэтажных, последней серии, типовых, модерновых –
...всё как в России. Здесь так говорят – в России, то есть там, южнее Полярного круга, на Большой российской земле».
Очень точное замечание! Не говорили у нас в Воркуте раньше «Большая земля»! Именно что Россией называли среднюю полосу и юг...
В заключение несколько слов об авторе.
Дмитрий Васильевич Стахорский родился 11 сентября 1937 года в Харькове. Окончил геологоразведочный факультет Донецкого политехнического института (1960), шесть лет работал геологом в Сибири, а в Воркуту приехал в 1966 году. Здесь тоже работал по специальности, но много писал и публиковался, одно время возглавлял городское литературное объединение. В 1970 г. окончил Литературный институт. Выпустил несколько книг художественной прозы, а также радио- и театральных пьес. Лауреат литературной премии имени В. Шукшина «Светлые души» (2006), Международного конкурса «Север – страна без границ»(2014), Межрегиональной Премии Бояна (2012). Произведения Д.Стахорского переведены на финский, польский и коми языки.
С 1994 года Д.Стахорский живет в городе Трубчевск Брянской области. Самые свежие сведения о нём и опубликованные произведения датируются 2022 г. Надеюсь, что писатель жив и желаю ему крепкого здоровья и долголетия!
***
Уважаемые читатели! Качество фотографий не везде хорошее - но я намеренно отбирала такие, которые соответствовали бы эпохе. Прошу понять.