За трехвековую историю нашего города во главе его стояли самые разные люди. Воеводы, партийные секретари и главы администрации. После реформы 1780 года и вплоть до второй половины XIX века исполнительная власть находилась в руках городничих. Давайте, вспомним сегодня шестерых самых первых из них.
Прямой Катон в глуши своей
Первым сызранским городничим стал капитан Иван Гаврилович Дмитриев. В те времена с порядком в наших краях было туго. Очевидец так описывал пору воеводского правления: “…случалось, что один смелый разбойник приходит в город в полном вооружении, берет из лавок все, что захочет, и никто не смеет остановить его”. Не удивительно, что когда в наших краях вспыхнуло восстание под предводительством Емельяна Пугачёва, самозванец в кратчайший срок захватил едва не все Поволжье.
Понимая, что надеяться нужно, прежде всего, на свои силы, сызранские дворяне и городские жители еще в 1767 году обратились к императрице с прошением назначить к ним воеводой местного помещика отставного капитана Ивана Дмитриева. Просьбу удовлетворили частично – поставили его, десять лет спустя, товарищем воеводы. А уже через два года после ликвидации воеводской канцелярии Дмитриев, можно сказать автоматически, возглавил сызранскую полицию.
Как оказалось, прислушавшись к мнению местного населения, правительство поступило мудро. Дмитриев был не только человеком честным и справедливым, но и обладал реальной силой. Имея полторы тысячи крепостных крестьян, Иван Гаврилович появлялся на улицах города не иначе, как в сопровождении вооруженной свиты из дюжины крепких дворовых ребят, наряженных в гусарские венгерские кафтаны. Даже ведение деловой корреспонденции он поручил своему крепостному, человеку образованному и юридически подкованному. Силовые структуры штатной полиции тогда состояли сплошь из отставных солдат, уволенных со службы по состоянию здоровья. Очевидец вспоминал: “Земская полиция сама боялась разбойников, а инвалидные солдаты были старые, увечные и без ружей”. Часто эти стражи порядка были не в состоянии защитить даже самих себя. В протоколах местного суда сохранилось немало сведений о чинимых местным полицейским побоях и обидах.
Будущий городничий родился в 1736 году в семье подполковника Гаврилы Яковлевича Дмитриева. Отец рано умер, жена его вскоре вторично вышла замуж и юный Иван стал искать счастья на службе в далеком Петербурге. Без денег и протекции было это делом безнадежным, но юному гвардейцу повезло. Незадолго до этого его земляк, такой же захудалый симбирский дворянин Бекетов угодил в любовники к самой императрице Елизавете. Долго на этой “должности” не продержался, но милостями был осыпан щедро. В числе одной из них было пожалование юной сестре Бекетова, славившейся своей красотой, звания фрейлины. Отец новоявленных фаворитов симбирский воевода и человек патриархальных нравов за судьбу дочери испугался и, чтобы любой ценой не пускать ее в развратный Петербург, срочно женил девушку на простом и порядочном юноше из Сызрани. Было Ивану тогда 18 лет.
Вскоре Дмитриев оставил службу, получив по отставке чин капитана, и переехал на родину, явно решив, что лучше быть первым у себя в Сызрани, чем невесть каким в столице. Он получил хорошее приданое, да еще, подобно пушкинскому Онегину, стал единственным наследником всех своих родных. Жил то в Симбирске, то в своем имении Богородском (ныне село Троицкое). Был человеком весьма просвещенным, собрал огромную богатую библиотеку, выписывал не только российские, но и зарубежные газеты. Имел много детей, да еще воспитывал собственную младшую сестру. Ее он потом выдаст замуж за отца знаменитого историка Карамзина.
На службу Дмитриев вернулся, когда ему было уже 42 года. Можно только догадываться о причине этого. Богат, независим, зачем понадобилось взваливать на себя все эти заботы? Внук Ивана Гавриловича, вспоминая, много лет спустя, своего деда писал, что он был человеком из той породы людей, которые всю жизнь живут для других. Как бы то ни было, но во главе города на целых десять лет встал очень честный и ответственный человек.
По прошествии времени трудно судить о результатах его работы, но один факт, думаю, говорит сам за себя. За эти десять лет в Сызрани произошло всего одно убийство: пьяный мещанин зарезал жену. Не было ни одного пожара (тогда за этим тоже следила полиция), ни одного крупного ограбления. Жители города наслаждались покоем и порядком.
Но, видимо, давалось это нелегко. Дмитриев стал часто болеть и в 1790 году подал в отставку. Все, что он получил от правительства за 10 лет усердной службы, был лишь чин надворного советника. Но была и другая награда – уважение и любовь сызранцев.
Каждый год 26 сентября по старому стилю в день именин Ивана Гавриловича, давно уже жившему на покое в своем имении к нему непременно являлась большая делегация горожан с поздравлениями. Много лет спустя, внук Дмитриева Михаил так напишет про своего предка:
Мой дед – сызранский городничий,
Прямой Катон в глуши своей,
Был чужд и славы и отличий,
Но правдой был гроза судей!
После отставки Дмитриев еще пять лет жил в Сызрани. В 1793-1795 годах избирался уездным предводителем дворянства. После того, как сгорел его городской дом, Дмитриев перебрался в село Богородское, где и оставался до самой смерти 2 мая 1818 года. Церковь, в которой был похоронен первый сызранский городничий, в годы советской власти попытались разрушить, но так и не смогли. Взрывать побоялись. Так и стоит она, полуразваленная, на территории школы в селе Троицком.
Патриот
Сменил Дмитриева на посту городничего гвардии прапорщик Гавриил Петрович Ермолов. Родился он в 1762 году и о своем детстве писал так: “для меня нанимали француза, но потом я все, чему учился, забыл”. На то были причины. Имение отца Ермолова было разорено во время пугачевского восстания. Мать умерла рано, отец воспитанием детей не занимался. Ермолов вспоминал, что в жизни его был некий благоприятный случай, но умалчивал какой.
Этой удачей было знакомство с Платоном Зубовым. Товарищ Ермолова по службе в гвардии угодил в постель к императрице. (Такое ощущение, что тогда только так и можно было выслужиться). При этом так отличился, что стал фельдмаршалом, а приятеля своего пожаловал гвардии прапорщиком и отправил в зажиточный приволжский город подкормиться. К чести Гаврилы Петровича, он этим советом не воспользовался и служил со всем усердием. Только кому оно было нужно в последние годы царствования Екатерины II, когда вся страна бросилась воровать, будто перед концом света?
Для управления своенравным городом прапорщику явно не хватило ни опыта, ни образования. Да и сызранцы, после твердой руки Дмитриева, сразу почуяли волю. Едва тот оставил должность, как ограбили казенные винные склады. Уже через несколько месяцев Ермолов в своем обращении к магистрату констатировал: “Разбойники не только под городом, но уже в самом городе”. И требовал дополнительно людей для борьбы. Ему отказали.
Пришел в негодность мост через Крымзу, там, где ныне стоит Ильинский, начались проблемы с переправой на почтовом тракте, арендаторы привели в негодность мельницу на реке Сызран, с которой шли большие поступления в казну, а протопоп требовал помощи в борьбе с расколом, который становился все влиятельней. Довершением бед стали ограбления сразу двух крупнейших храмов Троицкого и Предтеченского. Второй обчистил его же собственный дьячок.
Закончилась градоначальническая карьера Ермолова весной 1793 года под аккомпанемент целого ряда шумных дел о неповиновении купцов и мещан. Купец Фёдор Попов, во дворе у которого нашли краденые церковные вещи, просто не допустил городничего для обыска в свой дом. Переполнило чашу терпения вышестоящих властей дело казака Черноморцева. Этот бывший запорожец, записавшийся в Уральское войско, угнал весь конский табун в одной из пограничных крепостей. Пригнав добычу в Сызрань, он преспокойно расположился под городом и торговал лошадьми. Это уже смахивало на полное безвластие. Поняв, что “кормиться” его протеже не умеет, Зубов забрал его в столицу. Гаврила Петрович уезжал из Сызрани таким же бедным, как и приехал. Выслужив кое-как чин подполковника, он вскоре, лишившись покровителя, оказался в отставке в своей деревне. Где и умер в 1829 году.
Но я не зря назвал Ермолова патриотом. Когда уже он жил в бедности и забвении в своем маленьком имении, началась Отечественная война 1812 года. Это воодушевило старика. Он написал серию патриотических статей для журнала “Русский вестник”, в которых ругал французов и графа Сперанского, а также организовал сбор средств для помощи искалеченным солдатам. Он даже обращался с подобным проектом к самому графу Аракчееву. В то время Ермолов владел маленьким сельцом и имел девятерых малолетних детей. Несмотря на это, он пожертвовал довольно приличную сумму денег и убедил сделать то же соседей. Проект Ермолова, присланный Аракчееву, был положен в основу организации специального фонда помощи искалеченным и престарелым солдатам. К слову сказать, пройдет совсем немного времени и даже сам император Николай I ужаснется, узнав о масштабах хищений и злоупотреблений в этой организации. Плача, он скажет: “даже Рылеев и его сообщники не смогли меня так поразить”. Но Гаврила Петрович до этого не доживет. Он оставит своим детям в наследство крошечное имение, честное имя и свою самую драгоценную реликвию: портрет фельдмаршала Кутузова, присланный в подарок членами семьи победителя Наполеона.
Можно еще добавить, что Гаврила Петрович приходился дядей тому самому генералу Алексею Ермолову, герою Отечественной войны 1812 года и покорителю Кавказа, но это уже другая история.
Испорченный квартирным вопросом
Секунд-майор Степан Петрович Есипов был третьим по счету сызранским городничим. Прибыл он в город летом 1793 года. В отличии от старательного и ревностного службиста Ермолова новый градоначальник явно рассматривал Сызрань, как свою вотчину, пожалованную в полное и безраздельное владение. Жить здесь он собирался на широкую ногу. С собой привёз охотничьих собак, дворовых людей. Чванливый и спесивый барин сразу не понравился местным жителям и это предопределило всю его дальнейшую карьеру. Едва прибыв в город, он потребовал предоставить ему квартиру, соответствующую его чину. Майору полагалось три жилых комнаты, кухня и место для лошадей.
Оказалось, что таких домов в Сызрани всего два. Есипову в магистрате дали постойный билет к купцу Попову. Здесь главу исполнительной власти ждал первый сюрприз. Ему “пристойно”, как утверждал впоследствии купец, предложили убраться подобру-поздорову. Дело в том, что Попов был некогда избран депутатом в Уложенную комиссию по составлению законов и обладал, по этой причине, освобождению от постойной повинности. Призвать его к порядку силой было затруднительно: на дворе у Попова постоянно жили 20 работников. Есипов побежал в магистрат. Там развели руками – второй дом пока занят. Дали новый постойный билет. Прибыв на место, городничий с удивлением обнаружил, что это простая однокомнатная изба. В магистрате, не моргнув глазом, пояснили, что если разделить дом перегородкой и еще посчитать чердак, как раз и выйдет три комнаты.
Есипов бросился в Симбирск к наместнику. Там дали бумагу для магистрата с требованием майора поселить, как положено. Бургомистр хладнокровно описал, что жилье городничему выделили, да он сам не хочет туда поселяться. Градоначальник превращался в посмешище. Контора писала, а жить где-то было нужно. Выручил незадачливого квартиросъемщика на первое время, местный помещик Василий Бестужев. Сам он жил в Репьёвке, а в городе имел довольно ветхий дом. Вот и разрешил бездомному городничему пожить там до холодов.
Начавшаяся со скандала служба Есипова, ими же и сопровождалась. Пример с именитого купца и депутата Попова вскоре стали брать даже простые мещане. Дошло до того, что под угрозой срыва оказалось даже поведение рекрутского набора. Определенные в военную службу люди, преспокойно оставались в своих домах, даже не пытаясь ударяться в бега. Прибывшего за ними городничего просто выставили за дверь, да еще замахивались на него топором. Правда, мещанин потом утверждал, что топором на городничего он не замахивался, а просто так помахал им перед собой. От полноты чувств. Магистрат, которому предстояло определить вину мещанина, подобным объяснением удовлетворился. Что же теперь человеку уж и топором что ли в собственном доме помахать нельзя?
Городничий пытался платить горожанам той же монетой. В конце концов, ему предоставили для жилья дом умершего купца Серебрякова, не имевшего наследников. Городничий привел здание за полтора года в полную непригодность за что магистрат подал на него жалобу в Симбирск, с требованием сделать капитальный ремонт. Он даже рамы из окон повынимал.
Положение осложнялось еще и тем, что будочников для наблюдения за порядком выделял магистрат. Это сплошь были или чересчур юные ребята лет 15-ти или старики за семьдесят. Да и те на службу не ходили. Особенно показательным стало расследование дела о пожаре в доме купца Веденисова. Вспыхнул он около полуночи. Прибежали на помощь соседи, потом ударили в набат на Спасской башне, подняв весь город. Похоже, единственными, кто не принял участие в тушении были трое дежуривших в то время в караульной будке этого района. Они утверждали на допросе, что ничего не слышали. Пикантность ситуации усугублялось тем, что злополучная будка стояла в десяти шагах от дома Веденисова и сама едва не сгорела. Не удивительно, что в такой обстановке осталось нераскрытым очень громкое дело об ограблении питейной конторы, когда была похищена огромная по тем временам сумма около тысячи рублей. Закончилось все полной катастрофой.
18 июля 1795 года сгорел весь центр города. Пожар начался в полдень в купеческом доме возле кремля и дошел до самой инвалидной слободы. Жертвами огня стали несколько храмов, почта, сотни домов обывателей. В доме уездного предводителя, бывшего городничего Дмитриева сгорела даже серебряная посуда. Свойство драгоценных металлов бесследно сгорать в сызранских пожарах вообще удивительно. Некоторый свет на этот чудесный феномен дают некоторые уголовные дела, выяснявшие происхождение дорогих вещей, обнаруженных вдруг в чьих-то сараях и амбарах, но это так к лову. Тем более, что это отступление имеет прямое отношение к произошедшим за этим событиях.
На следующий день бдительными гражданами был задержан подозрительный человек, у которого нашли шелковые ленты, женский платок и другие вещи, не принадлежащие к мужскому повседневному гардеробу. Этим любителем чужих вещей оказался дворовый человек городничего.
Новость мгновенно облетела весь город. К месту задержания собрался народ. Туда же спешно приехал и сам Есипов. Он попытался увести вора, пообещав во всем разобраться, но ему не дали. Мало того, стали бить. Это уже был открытый бунт.
Толпа отправилась к уездному суду, требуя защиты от злодея-городничего. Дежуривший там служитель Фёдор Филипов встал на сторону горожан и, несмотря на протесты Есипова, задокументировал факты хищения. После чего уже магистрат, явно желая снять с себя ответственность за случившийся бунт, официально обвинил городничего в поджоге города. Прибывшему из Симбирска наместнику ничего не оставалось, как отстранить майора от исполнения обязанностей до окончания расследования. Как оказалось, насовсем.
Свой парень
Чтобы успокоить народ новым городничим поставили местного помещика майора Панфила Абрамовича Ахматова. В городе его любили, но видимо, больше за добрый нрав. Для начальника полиции одного этого недостаточно. Тем более, что любовь эта, нередко, проявлялась довольно странным образом. Один мещанин на вопрос, почему он не сообщил в полицию о готовящемся нападении разбойников на город, простодушно ответил, что просто не хотел огорчать Панфила Абрамовича неприятным известием.
Следствием подобной заботы о покое градоначальника стало то, что 1796-1797 годы ознаменовались невиданным доселе разгулом преступности. Разбойники жгли мельницы возле самого города. Всерьез ожидали захвата ими самой Сызрани. Уездный суд практически не работал, судьи просто месяцами не являлись на заседания. Служащие не получали жалования. А тут случился еще один крупный пожар – сгорело около сотни домов за Крымзой в Покровской и Ильинских слободах. В конце – концов, Панфилу Абрамовичу прислали замену. Правда, сызранцы любимца своего в обиду не дали и вскоре избрали уездным судьей. Больше о третьем нашем городничем рассказать нечего, кроме того, что он был заядлым картежником.
Неудачник
Капитан Павел Сергеевич Беклемишев, прежде чем возглавить исполнительную власть в Сызрани, служил в Алексопольском пехотном полку командиром роты. Должность эта позволяла получать доступ к так называемым артельным деньгам. Солдаты в те времена сами решали многие вопросы питания и обмундирования за счет своего жалования для чего собирали деньги. Хранились они у избранного артельщика под присмотром ротного командира. Служили в те времена долго, суммы постепенно скапливались немалые. Кроме всего прочего, деньги погибших и умерших так и оставались в артели, поступая на общий кошт.
Вот эти то средства и взял под расписку у артельщика капитан Беклемишев. А сам быстро уволился в отставку. Занялся бизнесом. Подрядился закупать провиант для какой-то военной конторы. Оказалось, что обворовать матерых армейских чиновников намного труднее, чем подчиненных солдат – самого без штанов оставили. После чего Беклемишев подался в городничие.
Здесь дела тоже не пошли. Хозяйство досталось беспокойное и разоренное.
Именно Беклемишеву пришлось создавать в Сызрани профессиональную пожарную команду, решать проблемы бесперебойного финансирования местной полиции. Худо-бедно, но определенного прогресса достичь удалось. В Сызрани появился штатный брандмейстер, следить за состоянием печей стали специально нанятые магистратом трубочисты, в слободах за Крымзой была создана дополнительная полицейская часть. Кроме всего прочего, Беклемишеву удалось добиться от магистрата покупки “огнегасительных снарядов” - помп, багров и других инструментов.
Все это шло с большим-большим трудом, так как раскошеливаться сызранцы никак не хотели. Может городничий их постепенно худо-бедно “дожал”, но его самого настиг удар из прошлого. Новый командир Алексопольского полка, узнав о пропаже артельных денег, распорядился провести расследование и взыскать долг с бывшего ротного. Этого удара городничий уже не перенес. Получив вызов к губернатору для объяснений, Беклемишев слег и вечером 18 сентября 1798 года умер.
Исполняющий обязанности
Будет несправедливым не упомянуть того, кто за те полгода, что место градоначальника было вакантным, временно исполнял его обязанности. Почему-то в России заведено на должности врио, назначать обязательно матерых воров. Таковым и был майор Павел Сергеевич Нестеров.
Даже в Симбирске изумлялись: “Что у вас в Сызрани за город такой, неужели доски по девять копеек? У нас в Симбирске они никогда дороже трех копеек не бывают”.
Будучи полным тезкой Беклемишева, Павел Сергеевич, тем не менее, порушил все, что тот, с таким трудом создавал. Полиция так и не получила ни копейки жалования, брандмейстер, бросил службу и уехал из города, закрыли за недостатком средств народное училище. Даже бревна, купленные для строительства второй полицейской части, исчезли в неизвестном направлении. Такой вот “богатырь” был майор Нестеров. Сейчас таких называют “крепкий хозяйственник”. Был в чести у начальства Павел Сергеевич и в те времена. Служил долго и успешно. Откаты и конверты ведь не нами придуманы
Попович
Новый городничий губернский секретарь Ксенофонт Матвеевич Делекторский прибыл в Сызрань только в марте 1799 года. Обывателей он удивил небывало маленьким чином – всего лишь 12-й класс Табели о рангах. За спиной явно чувствовался могущественный покровитель. Им был обер-прокурор Сената Михаил Сперанский – двоюродный брат новоявленного городничего. Они с Делекторским вместе учились во Владимирской семинарии, а потом, когда будущий великий реформатор и глава правительства стремительно пошел в гору, то пристроил на хлебное место и своего родственника. Вот только чином соответствующим снабдить, видно, не сумел.
Тем не менее, Делекторский был человеком по тем временам, достаточно образованным, хотя, как мстительно поведал его собственный слуга, многократно поротый за нерадение к наукам. Однако, главные педагогические приемы в семинарии он успел усвоить. Скоро суд начал наполняться жалобами на битье со стороны городничего. Это было, конечно, противозаконно, но достаточно эффективно.
Бывший попович с несолидным чином сумел внести свой вклад в историю Сызрани. При нем здесь стал восстанавливаться относительный порядок. Он добился, в частности, чтобы бойни, как заведения, распространяющие грязь и дурной запах, вынесли за черту города. Сызрань тогда была крупным центром торговли скотом и мера эта была хоть и болезненной, но необходимой. В Российской же истории Ксенофонт Матвеевич остался, как мемуарист, автор воспоминаний о своем великом кузене.