Искусство — это не только конкурсы и награды, но и мост, соединяющий человека с обществом. Так считает Светлана Пруцкова, руководитель калужского инклюзивного коллектива «Вместе с Солнцем». Для её артистов — детей и взрослых с синдромом Дауна, аутизмом, ДЦП — сцена и аплодисменты стали путем к признанию и самореализации. Светлана рассказала, как её дочь изменила жизнь семьи, почему в работе с особыми детьми главное — «требовать как с обычных», и где она находит силы для своего благотворительного дела.
«Вера будет танцевать!»
— Расскажите, пожалуйста, о том, как в вашей жизни появилось инклюзивное творчество.
— Меня зовут Пруцкова Светлана Викторовна. По образованию я педагог-психолог, также занималась хореографией пятнадцать лет. Раньше я работала в детском саду методистом. Затем родилась дочь Вера, и я переехала в другой город. Пришлось начинать всё с нуля, поменять абсолютно всё, включая профессию. Судьба сложилась так, что я зареклась работать с детьми, психологически не могла этого делать. Но в итоге мне пришлось вернуться к работе с ними. Сейчас я предприниматель, у меня своя компания промышленного клининга ООО «Стандарт чистоты», которая работает с большими предприятиями. А в качестве хобби, на благотворительной основе, я занимаюсь с детьми хореографией и театральным искусством.
— Как и когда родилась идея создать инклюзивный творческий коллектив?
— Идея родилась не у меня. Её автор — преподавательница Кобзева Ирина Анатольевна, которая работала в центре для детей с ОВЗ. Туда мою дочь водила мама. Ирина Анатольевна как раз прошла курсы у Леонида Тарасова и сказала: «Эти дети такие прекрасные, они будут танцевать!»
Леонид Тарасов — один из пионеров инклюзивного танца в России, основатель Центра социокультурной анимации «Одухотворение» и Международного фестиваля «Инклюзив Дэнс». Его методики, объединяющие педагогику, психологию и хореографию, легли в основу работы сотен инклюзивных коллективов.
Мама пришла и заявила: «Вера будет танцевать!» Я говорю: «Ха-ха, смешно!» Вере на тот момент было 4 года. Добавила: «Ну, хочется вам — развлекайтесь». Так как я была поглощена работой, а мама мне активно помогала, то водила дочь в основном она. Они там что-то танцевали, выступали в этом же учреждении. И так получилось, что я как-то пришла — мама не смогла — я её на какой-то концерт сама повела. Они танцевали на благотворительном вечере в каких-то сиротских костюмах (только шляпы не хватало, чтобы деньги им кидали). Я посмотрела на всё это и подумала: «Боже, это не мой ребёнок! Мне стыдно, что они в таком виде». Тогда я организовала активных мамочек: «Давайте купим нашим детям костюмы, пусть они хотя бы выглядят нормально, чтобы их хорошо воспринимали». Потом у Ирины Анатольевны родилась внучка, и получилось, что она очень редко могла вести занятия. Коллектив начал разваливаться. А нам на тот момент уже нравилось выступать, мы уже делали это в разных местах. И я говорю: «Давайте я буду вести репетиции». И вот так, потихоньку: репетиции, потом я поставила свои танцы, потом поехала с ними на конкурсы... и я втянулась. Так я стала руководителем нашего коллектива. Сейчас это — настолько отдельная часть моей жизни и души, что я уже не представляю себе жизни без этого.
«У меня появилась ещё одна комната… комната-коллектив»
— Большой коллектив у вас?
— Да, сейчас в нём около 25 человек. У нас сейчас две группы — взрослая и младшая. И в этом году был очень большой приток детей.
— Какие в основном ограничения по здоровью у ребят?
— В основном это синдром Дауна. Есть ребята с задержкой психического развития, с аутизмом, пара человек с ДЦП, один ребенок — на коляске. Состав разнообразный, но в основном у меня «солнечные» участники.
— Кстати, название коллектива какое было выбрано и почему?
— Название коллектива у нас менялось дважды. Сначала это были «Огни Калуги». Но так как в коллективе в основном «солнечные» дети, хотелось что-то связанное с солнцем. В то же время у нас есть и ребята с другими диагнозами, и о них тоже не следует забывать. Поэтому мы выбрали ёмкое и говорящее название — «Вместе с Солнцем».
— Кто сейчас в вашей команде? Кто помогает в педагогической и организационной работе?
— Признаюсь, я тяну одеяло на себя. По сути, я главный организатор — всю жизнь проработала на административных должностях, и эта привычка, наверное, распространилась на всё. Очень активно помогают мамы, у нас очень сплоченная дружная команда. Например, одна мама пишет сценарии, другая занимается закупками, третья помогает с костюмами (частично шьёт сама, а частично мы привлекаем профессиональную швею). Декорации тоже делают мамы. У меня замечательные мамы, которые идут за мной, и мы работаем в унисон.
— Получается, что вы не просто коллектив создали, а сообщество поддержки?
— Да, есть такое. Наш коллектив «Вместе с Солнцем» является частью организации КРОО «Город Надежды», которую создали родители детей с особенностями. В ней несколько направлений: спортивное, творческое, социально-бытовое, мастерские. Мы поддерживаем друг друга не только в творчестве, но и просто дружим: ходим в театры, в кафе. То есть общение очень близкое. Не по принципу «педагог — родитель», а скорее «педагог — друг», но при этом я остаюсь и педагогом.
— Как ваша деятельность в «Городе Надежды» и с коллективом связана с вашей семьей?
— Метафорически говоря, у меня появилась ещё одна комната. Если нашу жизнь представить как дом, то в нём есть комната-семья, комната-работа и комната-мой коллектив. Я стараюсь не переплетать их слишком сильно, существовать в гармонии — чтобы они дополняли друг друга, но ни одна из моих сфер не тянула одеяло на себя.
«Мой ребёнок изменил всю мою жизнь»
— Вы мама особенного ребенка, и получается, что именно поэтому вы стали руководителем коллектива?
— Я вообще бы вряд ли занималась хореографией, если бы не сложились такие обстоятельства. Может, и занималась бы, но уж точно не создала бы коллектив. Возможно, организовывала бы детские праздники. Конечно, напрямую я этим занимаюсь, потому что это нужно моей дочери. У меня очень музыкальная дочь: она поёт, танцует, сама придумывает танцы, помогает мне вести занятия у младших — часть разминки ведёт она. И она успешна в танцах, она — солистка в нескольких номерах. Сейчас Вере 14 лет. У меня все дети в коллективе замечательные, и у каждого есть своя изюминка.
— Чему лично вас научил ваш ребёнок? Был ли это один главный урок или это постоянно продолжающийся процесс обучения?
— Мой ребёнок изменил всю мою жизнь. Мне пришлось оставить прежнюю жизнь, приехать в Калугу и начать всё заново. Я, наверное, одна из немногих матерей, которые благодарны Богу за такого ребёнка. Потому что если бы у меня не было Веры — именно такой, какая она есть, с её особенностью, — я бы не добилась всего того, что у меня сейчас есть. Я бы не решилась изменить свою жизнь, не пошла бы на те рискованные поступки. Она изменила мой внутренний мир. Помню мой первый поход в поликлинику, когда я уже узнала диагноз: я посмотрела в зеркало и сказала себе: «Ты теперь не можешь выглядеть плохо. Ты просто не имеешь на это права». Именно благодаря ей, её диагнозу я изменила свою жизнь — так, как мне сейчас комфортно, радостно и хочется. И сейчас я могу сказать, что полностью довольна своей жизнью. Когда люди говорят: «За что?» — правильнее спрашивать: «Для чего?». Я знаю, для чего. И мне, и моей семье это пошло только во благо. Когда был определяющий момент, я видела, какая жизнь будет, если я ничего не изменю, и не знала, какая — если изменю. Поэтому я пошла в неизвестность. Если говорить о том, какой совет я бы дала... «Не бойтесь ничего менять». Если вам сейчас плохо — сделайте что-нибудь, решитесь. Возможно, именно это и нужно.
— Как вы находите баланс между ролью мамы и ролью руководителя большого проекта?
— Я всегда могла работать со своим ребенком. Хотя прекрасно знаю, что психологи и педагоги не рекомендуют этого. Но у меня всегда получалось. Например, со старшей дочерью: я работала методистом в детском саду, и когда у её группы ушёл воспитатель, мне пришлось на пару месяцев его заменить — это была выпускная группа. Тогда это не мешало мне быть нормальным воспитателем, да и сейчас не мешает быть педагогом в коллективе. Ещё я могу работать с друзьями. У меня всегда есть какая-то грань. Они понимают, что я друг, но в то же время могу строго спросить как руководитель. Здесь так же: я и мама, но требования у меня как у педагога — причём адекватные, не завышенные и не заниженные. Я прихожу — они все бегут обниматься, и не всегда ей — дочери — достаётся первая обнимашка. Эти дети прекрасны тем, что абсолютно лишены злопамятства, у них его просто нет. Если они на что-то обиделись, достаточно их обнять, рассмешить — и всё, они уже в хорошем расположении духа. У них очень хорошее чувство юмора. Оно есть и у меня, поэтому мы всегда хорошо разряжаем обстановку. Они из негатива очень быстро переходят в позитив. И ещё они лишены зависти. У них нет этого: «у кого красивее платье, у кого круче телефон». Они умеют радоваться за других.
«Уверенно говорю: «Да, я хореограф»
— Какой момент в этой работе был для вас самым переломным, после которого вы поняли: «Я на своем месте»?
— Это был кризис, когда коллектив разделился. Две мамы решили изменить всё, и мы разошлись. Ситуация была очень неприятной: часть осталась со мной, некоторые ушли. И у меня был момент — бросить всё или остаться, потому что после разделения у меня осталось всего 5 человек. Но те мамы, что остались, были мне преданы и поддерживали меня. Я не могла их подвести просто по-человечески, не могла бросить и сказать: «Всё, я ухожу». Мы, как птица Феникс, начали возрождаться. Был момент, когда я сидела дома и думала: «Я всё брошу, я больше не хочу». А потом я подумала: «Почему я из-за кого-то должна лишать своего ребенка друзей? Должна лишать этих детей, которые хотят танцевать, — творчества? Почему я из-за них лишаю чего-то хорошего людей, которые мне дороги?» Тут во мне проснулись природный эгоизм, злость и стервозность, которые и дали силы для нового рывка. В итоге, через два года, у нас 25 человек, много концертов и выступлений. В общем, мы довольно успешны. Не зря я тогда разозлилась.
— Как изменились вы как личность с тех пор, как стали руководителем инклюзивного коллектива?
— Наверное, во мне просто сильнее проявились те качества, которые уже были. Поначалу, не имея специального образования хореографа, мне было очень неловко называть себя хореографом. Хотя танцы поставила я, всё придумала я, занималась с детьми, подбирала костюмы и музыку я, но сказать это слово было сложно. Сейчас, с течением времени, я уверенно говорю: «Да, я хореограф». И не потому, что у меня есть или нет образования, а потому что я вижу достижения — и их, и свои. Я сама выросла: стала многое понимать в хореографии, а также в других сферах. Мне кажется, я стала более рассудительной, менее эмоциональной. И, занимаясь с этими детьми, стала воспринимать чужие недостатки более спокойно, принимать людей такими, какие они есть.
— Вы стали по-другому относиться к неидеальностям и пределам своим и чужим?
— Раньше меня, например, сильно раздражали глупость или грубость, и я сразу начинала что-то доказывать. Сейчас главное — я научилась не спорить с теми, кому это не нужно, ничего никому не доказывать. Если человек с пеной у рта будет утверждать, что солнце синее, я скажу: «Ну пусть будет синее». Сейчас я реагирую на такое абсолютно спокойно.
— О чем вы мечтаете как руководитель, чего пока не хватает для полного счастья?
— Прежде всего, мечтаю, чтобы дети не болели. А ещё мне очень хотелось бы найти настоящего соратника. У меня было много претендентов. В основном люди приходят за деньгами, и когда грантовые проекты заканчиваются — уходят. Был случай с девочкой: мы начали работать в унисон, но ей захотелось славы — чтобы имя везде звучало, чтобы выходить на сцену под аплодисменты. Я на сцену не выхожу, не танцую с детьми — не потому, что не умею, а потому что они могут всё сами. Мне важно показывать, что этим детям не нужна «ручка», чтобы выйти на сцену. Мне нужен человек, с которым мы будем думать одинаково, понимать друг друга без слов. Я человек амбициозный и склонна тянуть одеяло на себя. Чтобы этого не происходило, мне нужен тот, кто думает так же, как я.
— Какими ещё качествами должен обладать идеальный соратник в вашем деле?
— Любовью и блеском в глазах. Он должен гореть. Когда у меня возникает идея, я не сплю ночью — не из-за переживаний, а потому что перерабатываю её в голове. Я не могу её выкинуть, ничего не помогает. Мне нужно, чтобы этот человек горел, хотел, любил детей и не считал их «особенными». Я недавно выступала на семинаре для педагогов, меня спросили: «Какая ваша главная фишка?» Моя главная фишка — я не воспринимаю этих детей как особенных. Я воспринимаю их как обычных. И требую, конечно, в силу их возможностей, но требую как с обычных. Умеешь поднимать одну ногу — значит, должен её поднимать.
— Вы упомянули про блеск в глазах. Что в вашей работе вызывает у вас самый большой творческий азарт?
— Вдохновение может прийти от чего угодно. Я могу поехать на фестиваль, увидеть деталь костюма — и родится идея. Могу пойти в театр, что-то увидеть — и меня это зацепит. А могу просто идти по улице, и вдруг в голове что-то щёлкнет. Тогда я начинаю звонить нашим мамочкам, подругам, своей маме. Она — мой главный помощник и соратник, «бабушка» коллектива. И говорю: «Слушай, пока не забыла, у меня вот такая идея!» Мне обязательно нужно её кому-то рассказать — именно в диалоге, в монологе что-то рождается. Бывает, что прямо перед премьерой приходит новая «гениальная» идея. Иногда родители шутят: «Мы тебя уже боимся!» Вот, например, танец «Просторы» — традиционный хоровод. Когда мы начинали его ставить, дети были просто комком. Но у меня природное упорство, мы продолжали работать, и в итоге получился хороший, самостоятельный танец, который дети успешно исполняют. Так у нас происходит со многими номерами. Сейчас, например, мы ставим танец, где есть движение: нужно быстро сесть на пол и встать. Но у меня некоторые дети с ДЦП, некоторые полненькие — им тяжело. Приходится переделывать: чтобы одни садились, а другие — нет. Видоизменять всё под возможности каждого.
«Если сидишь в своём коконе, перспективу не разглядеть»
— А в вашей работе бывают «пасмурные дни»? И что тогда становится тем самым солнцем? Где вы черпаете силы и ресурс для такой масштабной работы?
— Последний мой кризис был, когда в голове — ноль идей, ничего не вдохновляло, и я не знала, куда двигаться. К счастью, как раз в тот момент у основателя и идейного вдохновителя инклюзивного танцевального движения Леонида Тарасова были курсы. Я поехала в Москву, пообщалась с коллегами, в том числе с педагогом-хореографом Центра «Одухотворение» Натальей Головкиной. Бывает, что оказываешься на распутье: вроде достиг определённого уровня, но как и куда идти дальше — непонятно. А оставаться на месте уже неинтересно. Поэтому я считаю, что нужен толчок извне. Любые курсы повышения квалификации отлично мотивируют, дают тот самый «пинок». Вот и тогда: мы с Натальей поговорили, она дала мне несколько фраз — и они сразу определили вектор. Я по нему и пошла. Если сидишь в своём коконе, перспективу не разглядеть. Ты будто идёшь по туннелю, а вокруг ещё столько всего — но ты этого не видишь. А когда общаешься с другими людьми, неважно, знал ты это раньше или нет, — просто открываются новые двери.
— Что для вас было самым неожиданным открытием в том, как творчество может идти в обход диагнозов и ограничений?
— Самым неожиданным для меня стало то, что эти дети действительно могут танцевать. Ведь я сама занималась танцами 15 лет и знаю, как это сложно — всё запомнить, правильно воспроизвести, попасть в ритм. Для обычного человека это порой нелегко, а уж для них... Но нет, всё получается замечательно. Единственная особенность — им тяжело даётся синхронность. Путь «услышал звук — воспринял — передал в мышцы» у каждого разной длины. Кто-то слышит и сразу делает, даже быстрее, чем нужно, кто-то вовремя, кто-то — с задержкой. Но они прекрасно запоминают движения, прекрасно слышат музыку, получают от танца огромное удовольствие. Им нравится танцевать, нравится выступать. И говорить, что у них есть ограничения... Да, конечно, есть. А у кого их нет? Я, например, не могу прыгнуть с вышки с двойным сальто или сделать сальто, как цирковой гимнаст. У каждого из нас есть свои ограничения. Но это не значит, что мы не можем для своего танца выбрать то, что нам доступно. Танец — это творчество, это благодатная почва, которая даже с самым скромным набором возможностей даёт шанс реализоваться. Нужна только фантазия.
— Проявлялись ли у ваших ребят на сцене качества, которые в обычной жизни были почти незаметны?
— Да, на сцене они совершенно другие. Бывает, репетируешь с ними, репетируешь и думаешь: «Боже, ну как же так?..» А он выходит на сцену — и делает всё правильно, всё замечательно! Есть и обратный вариант: на репетиции — «солнышко», а на сцену выходит — и у него «сносит крышу», он впадает в свой мир и начинает такое творить... Они меняются, но сглаживается это, когда выступлений много. Они привыкают. При этом перед выступлением и на сцене они становятся более самостоятельными, собранными, взрослыми. Я, например, нахожусь с ними одна, все сидят в зале — и никто не балуется. Они становятся более ответственными. Даже маленькие. Это главное качество, которое в той или иной степени есть у каждого из них.
— Когда вы смотрите на своих артистов во время выступления, что вы чувствуете в первую очередь?
— Практически не дышу. Переживаю очень сильно. Но я всегда настраиваю их на то, что мы едем не за наградами, а чтобы получить удовольствие, зарядиться эмоциями. И после выступления я их практически никогда не ругаю — такое бывает крайне редко.
— Как вы помогаете участникам справляться с волнением?
— Мы обнимаемся. Я говорю им, что они самые лучшие, и даю установку: «Просто слушайте музыку, ни о чём не думайте — у вас всё получится». И всегда добавляю: «Даже если ошибётесь — ничего страшного, вы всё равно самые лучшие». Скажу честно, у меня нет детей, которых сильно «трясёт». Обычно их достаточно обнять — и они успокаиваются. Хотя кого-то, наоборот, обнимать нельзя — нужно просто оставить в покое.
— У вас есть свой, особый ритуал перед выходом на сцену?
— Нет, потому, что переодевания и выходы часто проходят в бешеном темпе — главное успеть добежать до сцены! Я сознательно не ввожу ритуалов: если мы не успеем его выполнить, это может спровоцировать ненужное волнение. Ведь некоторым ребятам действительно важна чёткая последовательность. А вот после выступления, уже в гримёрке, — у нас свой обычай: я их хвалю, обнимаю и щедро раздаю комплименты.
— Что по вашему «успех» для человека с ментальными особенностями и кто его определяет?
— Я думаю, что успех — это быть признанным. Признанным в первую очередь близкими: папой, мамой, бабушкой, дедушкой, педагогом, другими детьми. Мы очень часто выступаем на благотворительных мероприятиях, где не получаем наград. Я учу их получать удовольствие от самого процесса — от нахождения на сцене, от аплодисментов. Мне кажется, что эти аплодисменты для них и есть настоящее признание. Они очень любят выступать.
«Инклюзия — это сочетание несочетаемого»
— Выступали ли вы когда-нибудь на одной сцене или в рамках одного концерта с «обычными», неинклюзивными творческими коллективами?
— Да, был год, когда мы активно ездили на обычные хореографические конкурсы. Там мы часто были единственным инклюзивным коллективом, но дискомфорта — ни у меня, ни у детей — не возникало. Мы могли по три часа ждать награждения — всё это мы проходили наравне со всеми и вполне успешно. Мы спокойно выступали на одной сцене с другими коллективами, стояли с ними за кулисами. Я не увидела ни одного косого взгляда, не услышала ни одной негативной реплики. Зал всегда принимал нас очень тепло, аплодировал бурно. Был у нас и другой опыт: мы ставили спектакль вместе с подростковой студией обычных детей. Спектакль получился очень успешным, и дети отлично взаимодействовали — и с той, и с другой стороны.
25 января 2026 года в Инновационном культурном центре Калуги состоялся фестиваль инклюзивных танцевальных спектаклей «Перекрёстки». Он является частью XIV Международного благотворительного танцевального фестиваля «Инклюзив Дэнс» и задуман как площадка для сложных, осмысленных работ. Среди участников — профессиональные и инклюзивные коллективы, включая Инновационный театр балета Ксении Голыжбиной (Калуга) и инклюзивный танцевальный коллектив «Одухотворение» Леонида Тарасова (Москва). Цель фестиваля — стереть границы между профессиональным и инклюзивным искусством, представив их как равноценные части единого творческого пространства.
— В январе в Калуге состоится фестиваль «Перекрёстки». Что для вас означает участие в этом фестивале?
— Мы очень рады, что нас пригласили. Мы тесно общаемся с художественным руководителем Инновационного театра балета Калуги Ксенией Голыжбиной и даже занимаемся в тех же залах. Раз в неделю мы проводим репетиции в ИКЦ, чтобы дети чувствовали большое пространство, да и смена обстановки им полезна. Я обожаю коллектив Ксении — он шикарен! Мы ходим на все их спектакли, и она сама восхитительна. С Леонидом Тарасовым мы тоже хорошо общаемся, и его коллектив «Одухотворение» мы видели на фестивале. Я думаю, что фестиваль «Перекрёстки» будет очень интересным, ярким, красочным и незабываемым. С такими людьми, как Ксения и Леонид, просто невозможно сделать что-то плохое — будет феерия! Мы всегда готовы к новому и очень быстро входим в новые обстоятельства.
— Что, на ваш взгляд, самое важное в инклюзивном искусстве? Может ли оно чему-то научить «обычное» профессиональное искусство?
— Инклюзия — это сочетание несочетаемого. Что-то новое всегда рождается на стыке уже известного. Оно может научить «обычных» артистов расширять границы восприятия. Ведь хотим мы того или нет, в нашей голове всегда есть шаблоны: как относиться к чему-либо, как воспринимать действительность. Общение с «особенными» людьми — и детьми, и взрослыми — может эти шаблоны пошатнуть. Они воздействуют изнутри, причём делают это ненамеренно. И ты ничего специально для этого не предпринимаешь. Внешне кажется, что ничего не меняется, но внутри происходит трансформация, которая затем выходит во внешний мир.
— Стали ли вы иначе смотреть на искусство и творчество, став мамой ребенка с особенностями?
— Мой взгляд изменился вместе с самой эпохой. С тех пор, как я занималась танцами сама (я — народник и немного эстрадник), искусство сильно преобразилось. Оно стёрло границы: сейчас можно сочетать любые стили. Главное — чтобы это было красиво, целостно и выразительно. Я думаю, что именно сейчас, когда искусство так расширило свои рамки, у наших детей в инклюзии появился настоящий шанс на успех. Ведь у нас теперь нет ни ограничений, ни рамок, ни шаблонов.
— Верите ли вы, что искусство может реально изменить мир? Видели ли примеры, когда оно меняло чью-то жизнь?
— Я абсолютно уверена — искусство может изменить мир, и не только наше. В мировой истории — миллионы примеров, когда оно это делало. Не зря во время войн первым делом спасают произведения искусства. Человек не может жить без искусства. У каждого оно своё — это способ самовыражения, без которого мы не можем обойтись. Если внутренний мир не находит выхода, это верный путь к депрессии. Поэтому ему обязательно нужен выход, в той деятельности, которая ему нравится — рисование, танцы, вышивание, даже лепка снеговика. В отличие от науки или спорта, искусство более многогранно, у него нет границ, оно способно на любое воплощение. И, как я уже говорила, даже с самым скромным набором возможностей в нём можно создать нечто достойное и прекрасное. Для нас «красная дорожка» — через искусство пробиться в социум.
Текст: Татьяна Воронина