Еду я в электричке. Входит бомж. Синяк синяком, лицо опухшее. На вид лет тридцать. Оглядевшись, начинает: — Граждане-господа, три дня не ел. Честно. Воровать боюсь, потому что сил нет убежать. А есть очень хочется. Подайте, кто сколько сможет. На лицо не смотрите, пью я. И то, что дадите, наверное, тоже пропью! — и пошел по вагону. Народ у нас добрый — быстро накидали бомжу рублей пятьсот. В конце вагона бомж остановился, повернулся к пассажирам лицом, поклонился в ноги: — Спасибо, граждане-господа. Дай вам всем Бог! И тут вдруг сидящий у последнего окна злобного вида мужик, чем-то похожий на селекционера Лысенко, только в очках, как заорет на бомжа: — Мразь, гнида, побираешься. Денег просишь. А мне, может, семью нечем кормить. А меня, может, уволили третьего дня. Но я, вот, не прошу, как ты, мразь. Бомж вдруг достает из всех своих карманов всё, что у него есть — тысячи две, наверное, разными бумажками с мелочью, и протягивает мужику: — На, возьми. Тебе надо. — Что? — опешил мужик. — В