– Размазню вырастила, – произнес свекор, глядя на внука, пытаясь, как и раньше, самоутвердиться за счет других

Я резко поставила чашку, взглянула на супруга. Он сидел с другой стороны, уставившись в экран смартфона. Спина сгорблена. Морщинки у глаз стали глубже. Когда это он успел так измениться?

– Ты правда планируешь поехать?

Пальцы быстро перебирали что-то на стекле.

– Он всё-таки отец. Мне надо.

– Сережа. – Я подбирала выражения. – Ты не забыл, как всё было тогда?

– Это было очень давно. Может, всё иначе сейчас.

– Сомневаюсь, – пробормотала я. Знала, что некоторые люди не меняются никогда.

– Я уже дал слово, что мы будем, – сказал он твёрдо. – Вместе.

Спорить было бессмысленно. Я видела перед собой всё того же юношу, каким он был когда-то. Чувствительного. Уязвимого. Того, кто рассказывал ночами о родителе. О человеке, способном на безумную щедрость, а потом – на такую же ярость.

В дверях появился наш сын Миша. Он напомнил отцу про нерешенные задачи по алгебре. Сергей расправил плечи, улыбнулся. Он всегда таким становился рядом с сыном: спокойным и собранным. Не таким, каким был рядом со своим отцом.

Мы поехали в воскресенье. Сергей замер на лестничной площадке, выпрямив спину, будто солдат перед строем. Я шепнула, что мы уйдём при первом же намёке на скандал.

Дверь открылась сразу. Николай Андреевич был неестественно радушен. В тесной гостиной сразу бросилась в глаза новая фотография: он с молодой женщиной и маленьким ребёнком. На вопрос сына отец бойко ответил, что это его новая спутница жизни и их общий малыш, Колька. У него появилась другая семья.

За столом говорил только он — бесконечно хвастался успехами трёхлетнего сынишки, рассказывал о рыбалке. Ни слова о прошедших десяти годах молчания. Сергей стиснул зубы, а Миша украдкой на него поглядывал.

Когда дед в третий раз начал рассказывать, как Колька учит стихи, Миша не выдержал и тихо попросил отца уехать. Николай Андреевич это услышал. Его лицо изменилось.

– Что, моё общество не по нраву? – голос его стал резким.

И тут Сергей спросил, почему за всё это время не было ни звонка, ни весточки внуку. Почему они вообще здесь.

– А ты сам часто звонил? – отец откинулся на стул с фальшивой улыбкой. – Гордость не позволила? Или жена не велела?

Он язвительно посмотрел на меня. Сергей вскипел, велев не трогать меня. Но старик уже разошёлся. Он заявил, что я всегда его ненавидела и настроила против него всех. Его взгляд упал на Мишу, на его серёжку.

– И этого размазню вырастила. Мужика из него не получилось. Давай-ка я эту дрянь из уха вырву, сделаю тебя мужчиной

Он резко потянулся через стол. Я вскочила, заслонив сына.

– Не смейте даже думать! Миша, мы уходим.

Сергей поднялся.

– Ты не изменился, пап. Совсем. Тебе всё так же нужно кого-то унижать, чтобы самому почувствовать силу.

Николай Андреевич побагровел от ярости. Он схватил принесённую нами коробку с дорогим коньяком и швырнул об пол. Бутылка, к счастью, не разбилась, лишь гулко стукнула о паркет.

– Забирайте свою подачку! И катитесь отсюда!

На улице было тихо и холодно. Миша первым нарушил тишину, сказав, что даже не представлял, каков его дед на самом деле. Сергей извинился перед ним за эту сцену

– Некоторые люди просто не умеют любить, – сказал он, обнимая сына за плечи.

Я взяла его под руку. И тут Миша предложил пойти есть шаверму. И сказал, что он угощает. Мы засмеялись. Это было так просто и так вовремя.

– И с двойным соусом, – кивнул Сергей. – Как ты любишь.

И мы пошли втроём к яркому огоньку ларька, оставив прошлое там, в душной квартире, где время для кого-то навсегда остановилось.