– Вер, ты только не нервничай.
Голос Лены в трубке был таким сладким, что я сразу поняла – что-то случилось. Девятнадцать дней в больнице. Девятнадцать дней она говорила «всё хорошо, не переживай». И вот – «только не нервничай».
– Где Тоша?
Пауза. Длинная. Я стояла в коридоре больницы с пакетом вещей, ждала Игоря. Выписали наконец. Думала – сейчас домой, обниму своего рыжего, он будет скулить и лезть целоваться, как всегда.
– Я его пристроила.
Три слова. Три слова – и пол поехал из-под ног.
– Что значит «пристроила»?
– В хорошие руки. Вер, ну ты пойми, я же не могла каждый день к тебе через весь город ездить и ещё собаку выгуливать. У меня своя жизнь, работа. Восемь дней я терпела, а потом поняла – надо решать вопрос.
Восемь дней. Она продержалась восемь дней. А потом отдала мою собаку – пятилетнюю, мою, которую я щенком взяла, выходила после операции на лапу, приучила к поводку, к командам. Пять лет вместе. Восемь дней – и «пристроила».
– Кому?
– Хорошим людям, не переживай. Женщина такая приятная, сразу видно – любит животных. Я объявление дала, она первая откликнулась.
– Лена. Кому. Ты. Отдала. Мою. Собаку.
– Да что ты на меня орёшь? Я же для тебя старалась! Тебе сейчас восстанавливаться, какая собака? Выгуливать три раза в день, корм этот специальный, ветеринар. Я тебя избавила от проблемы, а ты мне хамишь!
Игорь подошёл, увидел моё лицо. Забрал телефон.
– Лена, мы перезвоним.
Он вёл меня к машине, а я не чувствовала ног. Пять лет. Каждое утро мокрый нос в ладонь. Каждый вечер рыжая башка на коленях. Хромота на заднюю левую – так и не прошла до конца после той аварии, когда он щенком под машину попал. Одно ухо стоит, другое висит. Мой Тоша. Мой.
А она – «пристроила».
***
Вечером я позвонила Лене. Игорь сидел рядом, держал меня за руку.
– Мне нужен адрес.
– Какой адрес?
– Тех людей. Которым ты отдала мою собаку.
– Вера, хватит уже. Собака у хороших людей. Что ты устраиваешь?
– Адрес.
– Не дам.
– Что?
– Не дам, и всё. Ты поедешь, устроишь скандал, люди нормальные пострадают. Собака уже привыкает к новому дому. Хватит.
Я смотрела в стену. За окном темнело. Где-то там, в этом городе, мой пёс. В чужом доме. С чужими людьми. Одиннадцатый день без меня.
– Лена, – я старалась говорить спокойно. – Или ты даёшь мне адрес. Или ты мне больше не сестра.
Она засмеялась. Нервно, зло.
– Ой, напугала! Из-за собаки от родной сестры отказаться? Ты себя слышишь вообще?
– Слышу. И повторю. Адрес – или мы больше не общаемся. Никогда. Вообще.
Пауза. Я слышала её дыхание.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Вера, это же просто собака!
– Для тебя – просто. Для меня – нет. Я с ним разговаривала больше, чем с тобой за последние три года. Адрес.
Она бросила трубку.
Игорь молча обнял меня. Я не плакала. Не было сил на слёзы.
– Найдём, – сказал он. – Она же давала объявление. Найдём.
Три часа мы сидели, листали Авито, группы в соцсетях. «Отдам собаку», «Ищу хозяев», «Срочно пристрою». Тысячи объявлений. Тысячи чужих собак. А моего – нет.
Потом я догадалась посмотреть в удалённых сообщениях Лены. Она когда-то давно дала мне пароль от своей страницы – «на всякий случай». Я ввела его. Подошёл.
И нашла. Её объявление, одиннадцатидневной давности. «Отдам метиса в добрые руки. Рыжий, семь лет, хромает немного – но бегает отлично! Добрый, ласковый, к детям привык». И фотография. Мой Тоша. Мой рыжий дурак с разными ушами.
В комментариях – женщина. «Заберу».
Сорок километров от нас. Деревня Малиновка.
– Завтра едем, – сказал Игорь.
Я не спала всю ночь.
***
Дом нашли легко. Обычный частный дом, забор зелёный, калитка скрипучая. Я позвонила в звонок, сердце колотилось так, что в ушах шумело.
Открыла женщина. Лет пятьдесят, круглое лицо, добрые глаза. На руках – кот. Откуда-то из-за дома раздался лай.
Я узнала этот голос. Пять лет каждый день – конечно, узнала.
– Здравствуйте. Меня зовут Вера. Я пришла за своей собакой.
Женщина нахмурилась.
– За какой собакой?
– Рыжий метис. Тоша. Вам его отдала моя сестра одиннадцать дней назад. Пока я лежала в больнице.
– Подождите. Мне сказали, что хозяева от него отказались. Что им не нужен.
– Вам соврали.
Женщина – её звали Наталья – впустила нас во двор. Тоша был привязан к будке. Увидел меня – и заскулил. Тонко, протяжно, как никогда не скулил. Рванулся так, что цепь загремела.
Я села на корточки, он бросился ко мне, лизал лицо, руки, скулил и скулил. Одиннадцать дней. Он думал, что я его бросила. Одиннадцать дней на чужом дворе, на цепи.
Мой Тоша, который всю жизнь спал на диване. На цепи.
– Я его купала, кормила хорошо, – сказала Наталья растерянно. – Он грустил первые дни, потом вроде привык. Я не знала, что... Мне правда сказали – хозяева отказались.
Я встала. Руки дрожали. Тоша жался к моим ногам, не отходил ни на шаг.
– Я его заберу.
– Но... – Наталья замялась. – Я же его уже на учёт в ветеринарке поставила. Прививку сделала. Это расходы.
– Сколько?
– Три тысячи с чем-то.
Я достала из кошелька пять.
– Вот. Спасибо, что заботились.
Она взяла деньги, посмотрела на меня странно.
– Вы правда его хозяйка?
– Она его щенком взяла. После аварии выхаживала. Это её собака. – сказал Игорь
Наталья кивнула. Отвязала Тошу. Он рванулся ко мне так, будто боялся, что я снова исчезну.
И тут мой телефон зазвонил. Лена.
– Ты что творишь? – её голос срывался на визг. – Мне Наталья звонила, сказала – какая-то женщина собаку забирает! Ты что, приехала? Как ты адрес узнала?
– Это неважно.
– Очень даже важно! Ты в мою переписку залезла? Это вообще-то личное!
– Ты мою собаку отдала. Без моего разрешения. Пока я в больнице лежала. И ты сейчас мне про «личное»?
– Я для тебя старалась!
– Ты для себя старалась. Тебе было неудобно. Восемь дней неудобно – и ты избавилась от проблемы. Не от своей – от моей. Пять лет моей жизни ты выбросила потому, что тебе было НЕУДОБНО.
Наталья смотрела на меня во все глаза. Игорь тоже. Тоша тихо скулил у моих ног.
– Вера, это просто собака!
– Это моя собака. Моя. Не твоя. У тебя не было права.
– Я твоя сестра!
– Была.
Я сбросила звонок. Руки тряслись. Игорь обнял меня за плечи.
– Поехали домой, – сказал он тихо.
Мы шли к машине, Тоша прыгал рядом на своих трёх с половиной лапах – четвёртая так и не научилась сгибаться нормально. Его хвост бил меня по ногам. Он был счастлив.
А я думала: одиннадцать дней. Он ждал меня одиннадцать дней на цепи, в чужом дворе, с чужими людьми. Думал, что я его бросила. Каждое утро просыпался и ждал, что я приду.
И я пришла.
***
Лена приехала через два часа после нас. Без звонка, без предупреждения. Позвонила в домофон так, будто хотела его сломать.
Я открыла дверь. Она стояла на пороге – красная, злая, губы в ниточку.
– Нам надо поговорить.
– Говори.
– Ты понимаешь, что ты натворила? Ты у людей собаку забрала! Они к ней уже привязались!
– За одиннадцать дней?
– Да за одиннадцать дней можно привязаться! Наталья мне звонила, расстроенная такая. Говорит, женщина пришла, деньги сунула, собаку забрала. Как будто купила!
– Я вернула. Свою. Собаку.
Лена зашла в прихожую. Тоша, лежавший в комнате, встал и зарычал. Тихо, но отчётливо. Он никогда раньше на Лену не рычал.
– И что теперь? – Лена сложила руки на груди. – Ты от меня откажешься? От родной сестры? Из-за псины?
Из соседней квартиры вышла Марина Степановна. Восемьдесят лет, любопытная до всего.
– Девочки, что случилось?
Лена обернулась:
– Всё нормально, идите домой.
Но Марина Степановна никуда не пошла. Встала, оперлась на палочку.
И тут я сказала. Громко, чётко, чтобы все слышали.
– Я девятнадцать дней лежала в больнице. Сестра обещала присмотреть за моей собакой. Через восемь дней она её отдала чужим людям. Без моего разрешения. Без моего ведома. Потому что ей было НЕУДОБНО выгуливать. Пять лет у меня эта собака. Пять лет. Она её выбросила как ненужную вещь.
– Вера!
– А теперь пришла объяснять мне, что я неправа. Что это я виновата – потому что забрала СВОЁ.
Марина Степановна покачала головой.
– Ленка, это ты так сделала? Собаку-то? Её же Верочка как ребёнка любит.
– Не лезьте не в своё дело! – огрызнулась Лена.
Но дверь напротив тоже открылась. Выглянул Сергей, сосед. Тридцать пять лет, программист, молчаливый обычно.
– Я всё слышал, – сказал он. – Это правда? Ты собаку отдала, пока сестра в больнице была?
Лена посмотрела на меня с такой ненавистью, что я отступила на шаг.
– Ты специально, да? При всех? Ты меня опозорить решила?
– Ты сама себя опозорила. Я только рассказала.
– Мы больше не сёстры! – она ткнула в меня пальцем. – Слышишь? Ты для меня больше не существуешь!
– Хорошо, – сказала я. – Тогда верни ключи от моей квартиры.
Она застыла.
– Что?
– Ключи. Верни.
Лена достала связку, швырнула мне в лицо. Ключи ударили по щеке, упали на пол.
– Подавись.
И ушла. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Марина Степановна покачала головой.
– Ой, Верочка. Ну и сестра у тебя.
Я подняла ключи. Руки не дрожали. Странно – должны были. Но не дрожали.
Тоша подошёл, ткнулся носом в ладонь. Мокрый нос, тёплый. Мой.
Сергей молча ушёл к себе. Марина Степановна ещё постояла, покачала головой и тоже скрылась.
Я закрыла дверь.
Игорь сидел на кухне, смотрел на меня.
– Ты как?
– Не знаю.
Он встал, обнял.
Тоша лёг на своё место – у дивана, на старом пледе. Положил голову на лапы. Смотрел на меня.
Дома. Он дома.
И я тоже.
***
Прошёл месяц.
Лена не звонит. Маме рассказала, что я «психованная», «из-за собаки от родной сестры отказалась», «опозорила при соседях».
Мама звонит, пытается мирить. Говорит: «Ну Лена погорячилась, ну бывает, она же старшая, она думала как лучше».
Я слушаю. Не спорю. Просто не поддерживаю разговор.
А Тоша спит у моих ног. Как все эти пять лет. Как будто ничего не было.
Только иногда во сне скулит. И дёргает лапами – бежит куда-то. Просыпается, смотрит на меня – и утыкается носом в руку. Проверяет, что я здесь.
Я здесь. Я никуда не денусь.
Наталья, та женщина из Малиновки, мне написала через неделю. «Не держите зла. Я правда не знала. Ваша сестра сказала – от него отказались, никому не нужен. Я поверила. Хорошо, что вы его нашли».
Я ответила: «Спасибо, что заботились».
Она прислала смайлик с собакой.
А Лена молчит. И я молчу. Сорок один год ей, мне тридцать четыре – и мы молчим. Как чужие.
Нет. Хуже, чем чужие. С чужими я бы поздоровалась.
Иногда думаю – может, надо было по-другому. Не при соседях. Не так резко. Она же правда думала, что лучше делает. По-своему. По-ленински: я знаю лучше, я решу за тебя.
Она всегда так. С детства. «Отдай куклу, тебе она не нужна». «Не ходи туда, там опасно». «Выбрось эту кофту, она тебе не идёт».
Пять лет она говорила мне: «Зачем тебе эта собака? Грязь, шерсть, запах. Выгуливать надо. Корм дорогой. Ветеринар. Привязываешь себя. Ни в отпуск, ни куда».
Пять лет я слушала. Молчала.
А потом она восемь дней побыла «привязанной» – и избавилась.
От моего. Без меня.
Игорь говорит: ты же знаешь Лену. Она правда считает, что лучше знает. Искренне. Она не со зла.
Знаю. Не со зла. Она со «своего лучше».
Но от этого не легче.
Мама звонила вчера. Плакала. Говорила: помиритесь, вы же сёстры, вы же кровь.
Я сказала: "мам, это не ссора из-за ерунды. Это выбор. Она выбрала – решить за меня. Я выбрала – не прощать."
Мама заплакала сильнее.
Тоша положил голову мне на колени. Тёплый. Живой. Мой.
Может, я перегнула. Может, из-за собаки и правда не стоило вот так – при соседях, «не сестра».
А может – стоило. Потому что это не про собаку. Это про то, что моё мнение – не в счёт. Моя жизнь – не в счёт. Она лучше знает. Она решит.
Решила.
И я решила.
Тоша вздыхает во сне. Рыжий бок поднимается и опускается. Одно ухо стоит, другое висит.
Он дома. Я дома.
А сестры у меня больше нет.
Перегнула я? Или правильно сделала, что забрала – и закрыла дверь?