В дискуссиях о чудовищных разоблачениях вокруг «файлов Эпштейна», российская либеральная публика вновь проявляет чудеса непробиваемости. Их любимый аргумент о том, что «наши элиты на досуге тоже не ходят по выставочным залам и библиотекам» или что «в Москве тоже проходят голубые вечеринки со звёздами» свидетельствует об их полном непонимании того, о чем вообще речь. Это непонимание не по недомыслию, а от безразличия.
Это реакция сродни их любимому сравнению Сталина с Гитлером, разумеется, в пользу последнего, т к тот «убивал не своих, а чужих». Личный идиотизм - действительно цивилизационный выбор, снимающий с человека любой исторический и этический спрос.
Причем здесь западная культура? Запад обожествляет успех, романтизирует богатство, прощает «эксцессы» победителям, декларирует защиту прав но при этом торгует детской гиперсексуализацией, презирающей права, эмоции и даже инстинкты.
До нынешнего скандала все это было уже известно, но мировая демократическая пресса сообщнически молчала. Это объяснимо банальными причинами: страхом исков, зависимостью от рекламодателей, неформальными просьбами начальства «не сейчас». Журналист, идущий против элит даже в самой демократической демократии знает, что в лучшем случае рискует только работой и карьерой.
Дело Эпштейна показывает не «зло элит», а нормальную работу системы, где
власть защищает власть, СМИ контролируют общественное мнение, массовая обывательская культура оправдывает своих успешных идолов, а дети оказываются расходным материалом. Эта чудовищность банальна, повторяема и воспроизводима.
Известный фильм Пазолини «Сало, или 120 дней Содома» — не “про извращения”. Это аллегория власти капитализма, мутирующего в фашизм , где элиты замкнуты в закрытом пространстве, люди сведены к функциям, насилие становится рутиной а эстетика служит прикрытием всего этого.
В «Сало» это вилла, охрана, отключение от внешнего мира и абсолютная безнаказанность. У Эпштейна частный остров, самолёты, особняки и юрисдикционные «дыры».
Эта система выстраивается на обезличивании жертв: в «Сало» детям просто дают номера и их судьба не имеет значения. У Эпштейна задействованы девушки — «массовка», они взаимозаменяемы и их истории дробятся и обесцениваются. Рутинная нормализация ужаса в «Сало» присходит через ужин, рассказ, наказание и снова ужин. У Эпштейна через массаж, оплату, подарки, перелёт, повтор. и там и там изнасилования становятся ритуальной административной процедурой.
Очень важно, что в обоих случаях элиты выступают как коллектив, а не как одиночка. В «Сало» не существует «главного злодея», в деле Эпштейна тоже совершенно очевидно, что он не мог действовать один, его прикрывали, знали, пользовались доступом после его смерти ответственность остальных распалась. Система куда важнее личности преступника.
Отдельным оружием и там и там выступает эстетизация: музыка, вежливость, порядок и интеллектуальные беседы в «Сало» и благотворительность, университеты, «филантропия», глянец и престиж у Эпштейна подчинены единственной цели, сделать кошмар пристойным и рукопожатным, чтобы ни один из тонко чувствующих либералов, не дай Бог, не возмутился раньше времени.
Многие зрители назвали фильм «Сало» «невыносимым». Дело Эпштейна обсуждается сейчас как очередной «скандал».
Проблема в том, что Пазолини называет вещи своими именами, а реальность «дела Эпштейна» оказалась завалена эвфемизмами: «неподобающие отношения», «спорные контакты», «обвинения» и пр.
Художественный фильм оказался честнее новостей.
