Быть родителем сейчас — участвовать в гонке, в которой победит тот, чей ребенок скорее перестанет быть ребенком: раннее обучение, новые методики развития, бесчисленное множество кружков и секций. В конце этого марафона видится мнимый идеал, владеющий всевозможными навыками и знающий ответы на все вопросы. Но что, если идеал уже здесь, перед нами? Такой парадоксальной смене фокуса учит нас Лев Николаевич Толстой, чьи педагогические идеи, рожденные полемикой с казенной системой воспитания, сегодня кажутся удивительно свежими.
Метафора о плохом ваятеле
Главный вызов, который писатель бросает любому воспитателю, — перевернуть привычную логику. Мы смотрим на ребенка как на «сырой материал», но для него ребенок — уже совершенное творение. «Здоровый ребенок рождается на свет, — пишет Толстой, — вполне удовлетворяя тем требованиям безусловной гармонии в отношении правды, красоты и добра, которые мы носим в себе». Он сравнивает плохого воспитателя с ваятелем, который вместо того чтобы убрать лишнее, без конца накладывает глину, портя изначальную форму. «Идеал наш сзади, а не впереди. Воспитание портит, а не исправляет людей».
Это напоминание о доверии к детям и вере в них. Не спешить «исправлять» то, что кажется неправильным, присмотреться к «первобытной красоте» детства — спонтанности, искренности, непосредственному чувству справедливости.
Парадокс Толстого
«Чем больше испорчен ребенок, тем меньше нужно его воспитывать, тем больше нужно ему свободы». Одно из любимых «упражнений» для детей в Яснополянской школе было основано на этом. Лев Николаевич предлагал ребятам на выбор серьезные, взрослые темы для сочинений — «инструмент» для развития заложенного природой творческого чувства. Важным условием при этом было отсутствие замечаний об опрятности тетрадей и орфографии. Писатель ценил такие детские работы выше многих взрослых: «Как только я дал ему полную свободу… он написал такое поэтическое произведение, которому подобного не было в русской литературе».
Примеры свободного воспитания можно найти и в художественной прозе. Вспомним, например, Сережу Каренина: «Душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныч, у няни… а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте». Знание, идущее изнутри, из искреннего интереса, оказывается глубже и прочнее зазубренного урока…».
Задача родителя не организовать жесткую систему контроля, а создать для ребенка свободную среду для исследования, прислушиваться к живым детским интересам, уважать его внутренний мир, беречь его, «как веко бережет глаз».
Мудрость сердца
Детство не заканчивается. «Ребенок продолжает жить в душе взрослого человека». Эта «детскость» — способ человека бороться с жизненными трудностями. Не инфантильность, а верный ориентир чистоты, правды, способности восстанавливать утерянную гармонию. Именно этот внутренний ребенок помогает взрослому в критические моменты.
В русской литературе Толстой первым показал мир не взглядом взрослого на свое детство, а глазами самого ребенка. Николенька Иртеньев в «Детстве» оценивает поступки взрослых по своей, незамутненной шкале ценностей. Любопытная параллель возникает с героем Диккенса: подобно Дэвиду Копперфильду, который во время тяжелейших испытаний остро чувствует, какое впечатление его состояние производит на других детей, Николенька во время смерти матери тоже рефлексирует о том, как его горе выглядит со стороны. Оба автора показывают: у ребенка — своя, отдельная система координат, он остро чувствует любые ее изменения.
А главная героиня «Войны и мира» Наташа Ростова, та, что «не удостаивает быть умной», наделена «мудростью сердца». Ее нравственная непогрешимость, умение отличить добро от зла, исходят именно из сохраненной «детскости». Это моральная устойчивость, которую, по Толстому, губит любая «редукция детства» под гнетом штампов и условностей.
Так чему же учит нас Толстой-педагог? В первую очередь — смене оптики. Перестать смотреть на ребенка как на проект, который нужно завершить к совершеннолетию. Увидеть в нем уже состоявшуюся, целостную личность. Часто дети ближе к истине, чем мы сами: «Учить и воспитывать ребенка нельзя и бессмысленно по той простой причине, — резюмирует Толстой, — что ребенок стоит ближе меня, ближе каждого взрослого к тому идеалу гармонии, правды, красоты и добра, до которого я, в своей гордости, хочу возвести его».
Это философия уважения к детству как к драгоценной и полноправной части бытия. Возможно, главный урок для современного родителя, загруженного методиками, заключается в том, чтобы иногда остановиться, отбросить все руководства и просто посмотреть на своего ребенка — с доверием, благодарностью и готовностью учиться у него этой утраченной гармонии. Ведь мы растим не только будущего взрослого, но и храним того внутреннего ребенка, который останется с ним — и с нами — навсегда.