Заслуженная артистка России, почетный деятель искусств города Москвы Олеся Железняк — ведущая актриса театра «Ленком», звезда сериала «Сваты», Зоя из «Ландыша серебристого» — рассказала «Культуре» о своем пути на сцену, родном театре и объяснила свою привязанность к антрепризам.
Олеся Железняк родилась и выросла на окраине Москвы. В 1999 году окончила ГИТИС, где ее мастером был Марк Захаров. С тех пор служит в «Ленкоме», совмещая работу в театре, антрепризах, кино, сериалах с воспитанием четверых детей. Если спросить «людей на улице», кто такая Олеся Железняк, никто не ошибется — актриса, но подавляющее большинство добавит — комическая. Даже назовут клоунессой. На самом деле она — мастерица трагикомического повествования, актриса запредельной энергетики, задушевности и теплоты. Ее героини далеки от патетики, роли — динамичны, в них юмор легко переходит в драму, смешное вдруг окрашивается грустью, а радость может обернуться болью. Актриса абсолютной органики, она убедительна в любом жанре.
«Меня хотели посадить на скамью запасных»
— Почти три года назад меня заинтересовало свежестью речи и мыслей о Марке Захарове ваше выступление на пресс-конференции, посвященной 95-летию «Ленкома», — с тех пор мечтала об интервью с вами. Вот и сложилось. Поступление на курс Марка Анатольевича в ГИТИС было вашим целенаправленным выбором?
— После школы я училась в колледже культуры на хореографическом отделении. Поняла, что это не совсем мое, не все могу выразить пластикой, не хватало звучащего голоса. Актрисой мечтала стать моя старшая сестра, и я хотела на нее походить. Отправилась поступить в Щукинское училище, но меня даже ко второму туру не допустили. Тогда пошла показываться в другие вузы — по принципу «куда возьмут». В ГИТИСе попала на спектакль режиссерского факультета и подумала: «Ну, режиссерский — это ведь не актерский, наверное, что-то вспомогательно-дополнительное». На прослушивание пошла, но не очень-то старалась. Меня сразу пропустили на конкурсный третий тур. В зале присутствовал Марк Анатольевич, что случается крайне редко: обычно мастера приходят только на конкурс.
«Чайка». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
Шла весна, наборы в творческие вузы только начались: ходила на несколько потоков в «Щуку», и с каждого меня сбрасывали, в «Щепку» не взяли, во ВГИК — тоже. Неудача за неудачей, и настроение соответствующее. Про ГИТИС помнила, но всерьез не относилась — знала, что хочу-то я в другое место. Но, видимо, так все устроено в жизни: что должно случиться, то все равно произойдет.
Пришло время конкурса, накануне я коротко подстриглась и пришла ГИТИС, а Марк Анатольевич меня не узнал: то ли забыл, как у него бывало, то ли стрижка виновата, а может, прошло слишком много времени с первого прослушивания. Педагоги отнеслись ко мне внимательно, от них услышала, что меня хотят брать «вольным слушателем». Расстроилась и решила, что откажусь — не такой у меня характер, чтобы доказывать: или меня принимают и любят, ну, а раз не любят — значит, не судьба. После экзамена сказали: «Тебя все-таки берут в основную группу».
«Женитьба». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
На первом курсе очень старалась — я-то помнила, что меня хотели посадить на скамью запасных. Готовила десятки отрывков, чтобы доказать Марку Анатольевичу, что он не ошибся, не зря меня взял, что я не обману его надежд. Изо всех сил преодолевала себя, потому что я с детства человек застенчивый и неуверенный.
— Думала, что абитуриенты актерских вузов отличаются открытым и общительным характером!
— Позже, когда артисткой стала, многие думали, что я раскрепощенная и смелая. На самом деле нет. В артисты вообще идут люди закомплексованные. Таких немало, во всяком случае. Сейчас многое поменялось — у меня двое старших детей учатся на актерском. Нынешняя молодежь знает, к кому поступает, какие мастера хорошие, а какие — не очень, у них даже рейтинги существуют. Мы, студенты, относились к Марку Анатольевичу с огромным пиететом. Он — человек невероятный, с тонким, изысканным чувством юмора. Он — планета. Иногда по телевизору показывают жизнь океана: плывет гордый огромный белый кит, а под ним множество рыбок живет. Между ними — несопоставимый масштаб.
— Захаров оценил ваше усердие?
— Думаю, да. Хотя я считала, что недостойна его внимания. На втором курсе он пригласил меня поучаствовать в спектакле «Варвар и еретик». Пришла в «Ленком», увидела целую плеяду звезд: Армен Джигарханян, Олег Янковский, Инна Чурикова, Александр Збруев, Леонид Броневой, Александр Абдулов, Александра Захарова, Александр Лазарев. Мне казалось, что страшнее этого театра нет ничего на свете — вокруг «люди из телевизора». Я два месяца ходила, репетировала роль служанки. В итоге играла Марина Ильинская — тоже ученица Захарова.
Первая попытка вхождения в театр оказалась неудачной — не получилось. Хотя не знаешь, что неудача, а что удача в итоге. Расстроилась, даже заболела. Потом был экзамен, участвовала в отрывках Шекспира, Островского, и опять не хотелось подвести Марка Анатольевича. Как-то столкнулась с Мастером в коридоре: «Надо театру стать полезным человеком, — приходите все-таки». Получается, он дал мне второй шанс. И я стала играть во всех массовках. Думаю, артисту полезнее такое поступательное движение, не рывкообразное, хотя бывает по-разному.
Эту историю живо вспомнила, когда сын меня спрашивал на первом курсе, играть ли ему Гамлета. Ответила: «Сынок, не надо Гамлета — это неправильно». Ребенок-то не случайно сначала должен сесть, потом встать, потом пойти, не наоборот же...
«Захаров дарил ощущение абсолютной правды»
— Воспитанников Захарова ни с кем не перепутать.
— Марк Анатольевич всем, кто с ним работал, подарил ощущение абсолютной правды. Не подумайте, что я на себя намекаю: «Ой, я такая правдивая артистка!» Он настраивал всех — слушать себя, слушать мир вокруг и не любил актерства, добивался воспроизведения процесса на клеточном уровне. Говорил: «Ну, знаете, так могут сыграть триста человек, а так точно не менее шестидесяти. Покажите то, что смогли бы воспроизвести человека три, не больше». Он конструировал в артисте какое-то сложное устройство, настраивал в нас внутренний камертон, который не позволяет наигрывать: «Давайте так, чтобы Станиславский не обиделся». Он — большой режиссер, философ и теоретик театра — изучал публику, рассказывал об опасных зонах в зрительском внимании на определенных минутах спектакля.
— Он писал об этом в своей последней книге «Ленком — мой дом. Лицедейство без фарисейства».
— И писал, и говорил о том, что если зритель не пожалел времени и денег, и пришел в театр, то какое-то время будет смотреть на сцену с вниманием, но недолго. Дальше помню дословно: «У режиссера есть в запасе три-четыре минуты, чтобы зацепить его любопытство... В зоне, определяемой мной как «кредит доверия», может происходить любая ерунда... забрасывающая некоторые семена хотя бы обыкновенного любопытства». По окончании «кредита доверия» режиссер должен перевести психику зрителя из любопытства в интерес, потом в «полосу сопереживания», за которой желательна зона любви к героям сценического действа. Не получится вызвать у публики любопытства? Можно отдыхать — наступает «точка невозврата».
— Захаров сразу вас пригласил в «Ленком», переживавший период фантастической популярности?
— Со второго курса я уже танцевала и в «Женитьбе Фигаро», и в «Юноне», играла небольшую роль Елизавет Воробей в «Мистификации». Однажды, перед выпуском, мы с Марком Анатольевичем оказались в одном лифте — стою рядом, сердце бешено бьется, а он посмотрел на меня немного снисходительно и говорит: «Вы уже сфотографировались для фойе?» «Нет», — отвечаю. «Надо бы. Зайдите в режиссерское управление». Я передала наш разговор заведующей труппой Инне Георгиевне Бомко, и она моментально среагировала: «Поздравляю — значит, берет тебя в театр». Вот такое случилось приглашение.
«Поминальная молитва». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
— Ваша первая большая роль в «Ленкоме» — Нелли в «Жестоких играх», и несколько лет назад вы сыграли Голду — жену Тевье в «Поминальной молитве». Между ними — образы второго плана и яркие эпизоды. Это ведь так и есть?
— По сути — да. Но я играла и Тамару в «Пяти вечерах» режиссера Андрея Прикотенко, спектакль недолго у нас продержался в силу разных причин. Марк Анатольевич не сразу давал мне большие роли — и он прав. Артисту это полезно. И неудачи подчас приносят пользу. Если удача — наслаждаешься моментом, а неудачу — преодолеваешь, анализируешь, пытаешься понять, что не так сделал... Только тогда и происходит профессиональный рост.
— Марк Анатольевич был до непримиримости строг к своим спектаклям. Помню, как переживали поклонники театра, когда он снял «Тиля», потом «Пера Гюнта», «Поминальную молитву», перечислять можно и дальше. «Молитву» восстановили. Как считаете, правильно или нет?
— Когда Марк Борисович Варшавер предложил роль Голды, я была настроена против. Как это без режиссера восстанавливать? Лучше новое делать. Сейчас думаю, что это был правильный шаг. Я смотрела запись «Поминальной молитвы» с Евгением Павловичем Леоновым, с Любовью Михайловной Матюшиной, с Люсей Артемьевой в роли Годл и Перчиком — Ваней Агаповым. Слышала родные интонации и чувствовала, что Марк Анатольевич им рассказывал и как объяснял, чего хотел добиться. Когда играю Голду, то не ухожу в паузы между моими сценами в комнату переодевания или в гримерку — слушаю за кулисами, как ребята играют. Среди них — те, кто не работал с Марком Анатольевичем. Саша Лазарев (режиссер новой версии. — «Культура») вводил их и попытался максимально точно воссоздать тот спектакль. Понятно, что он — другой, но по-прежнему мощный: драматургия Григория Горина, сценография Олега Шейнциса, музыка Михаила Глуза. Спектакль из редчайшей породы долгожителей, как легендарная «Юнона и Авось». Сравнивала их для себя с балетными шедеврами Мариуса Петипа, в которых танцевало столько поколений артистов. Когда ты прикасаешься к материалу такого высочайшего уровня, то меняются и актеры и зрители. Людей разного возраста, и молодых в том числе, трогает и задевает «Поминальная молитва». Поняла, что такие спектакли должны жить. Думаю, Марк Анатольевич был бы не в обиде, — а так как смерти нет, и все у Бога, и все живы, то мы — в общем едином пространстве, так мне кажется.
«Поминальная молитва». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
«Любую роль невозможно играть без любви»
— Традиционный, ставший пошлым от частого употребления вопрос: «Какая ваша любимая роль?» — заменю на иной: «Вы встретили роль, которая повлияла на ваше актерское будущее?»
— Вы — заменили, а я, боюсь, не отвечу. Бывает, что в репетициях ты что-то не принимаешь, но когда выходишь на сцену в уже готовом спектакле, то роль становится любимой. Потому что она — твоя и невозможно играть ее без любви — это сразу почувствуют зрители. Все роли складываются в актерскую «копилочку», но я не люблю это слово, может, в актерский багаж или какие-то запасники.
Ассоциация из моих детских воспоминаний. Когда я танцевала, у нас был шоу-балет, и мы с ним часто выступали. Одна девочка танцевала, словно делала одолжение, она мыслила себя так: «Я выше и здесь случайно, я создана для больших подмостков». Она была великолепна, и данные у нее были лучше, чем у нас. Но смотрелась гораздо хуже тех, кто танцевал с радостью и любовью, хотя их растяжка, подъем и высота прыжка были далеки от идеала.
«Шут Балакирев». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
Странная история сложилась у меня со спектаклем «Визит дамы», который ставил в «Ленкоме» Александр Морфов. Мне прочили главную роль. Пришел режиссер, посмотрел на меня, и я сразу поняла, что я не женщина его мечты. Мне доверили маленькую роль жены Илла. В то время я много играла в родном «Ленкоме» и в антрепризах. В возмущении пошла к Захарову: «Марк Анатольевич, можно я не буду участвовать?» Марк Анатольевич ответил мне почти по-отечески: «Знаете, давайте попробуйте...». Ну, а его — учителя, начальника, руководителя — ослушаться было невозможно. Поняла, что придется. Противоречия раздирали — помог храм. Он всегда помогает не впасть в отчаяние, не озлобиться, не завидовать. Сейчас объясню. Приходила на репетиции, сидела с полным неприятием всего происходящего. Впала в ступор, выйти не могу, что для меня странно и страшно — я-то человек позитивный, отходчивый: если погрущу, но недолго. И пошла в храм: «Батюшка, не могу и все, не мое это» — еще и заплакала. Батюшка мне сказал с юмором, — и так хорошо: «А зарплата какая будет, если роль большая или маленькая?» Отвечаю: «Зарплата вообще не изменится». И он наивно говорит: «Так работать меньше, а зарплата та же. Это же еще лучше». И я подумала: «Господи, а действительно, ну какая разница? Я же артистка. Ну, сегодня досталась маленькая роль. И что?» И вдруг я ее, роль, полюбила, нашла оправдание этой сварливой жене и сыграла ее с юмором. После показа худсовету ко мне с поздравлениями, по-моему, все подошли, а Олег Иванович Янковский говорит: «Железняк, ты так здорово жену играла, я даже сказал, что тебе надо доверить главную роль Клары Цаханассьян». И я ее сыграла. Сыну недавно рассказывала эту историю: когда ты внутренне искренне смиряешься и делаешь роль с любовью, то любовь к тебе вернется и обязательно ответит взаимностью.
«Под одной крышей». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
— Мне трудно доказывать, что актерская профессия не накладывает отпечаток на характер, — не поверю. Но тем не менее признаю, что есть актеры, личность которых не деформирует сцена. Кажется, и вы из их числа. Скажите, как влияет искусство на характер актера, который работает своим телом, душой, нервами, голосом?
— Как ни крути, влияет — знаете, воздействует напряжение и есть усталость металла. Сижу дома, что-то решаю по репетициям. Дети — рядом, задают вопросы, а я могу сорваться: «Вы не понимаете, что я работаю?» И тут же думаю: «Вот она, профдеформация» — не хватает сил сдержать себя. Актерская профессия — гигантский слалом: едешь с горы и нужно менять угол наклона.
Когда только пришла в театр, со старшим поколением еще и знакома-то не была, но однажды на «Юноне» разговорилась с Верой Ивлевой — она там с шандалами ходила, а я танцевала. Она сказала, что надо обязательно иметь семью и детей рожать. А у меня был тогда момент сложный с Марком Анатольевичем: он похвалит — я расцветаю; пожурит или не заметит — жизнь бессмысленна. В какой-то момент подумала, что невозможно так: ты не живешь своей жизнью. Как будто ты цветок, зависящий от направления ветра — прилетит он или улетит. И вот тогда я вышла замуж и подумала: здорово, что появятся дети, мои дети. И в общем, я думаю, что, конечно, дети — не помеха актерскому труду. Человек должен в нашей профессии заземляться и идти к Богу, тогда все складывается правильно. И неизбежная деформация будет мягче проходить.
«Доходное место». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
— Давно играете в антрепризах?
— Давно и много. Марк Анатольевич меня часто за это ругал, а я отвечала, что не халтурю и стараюсь не ронять марку «Ленкома» и как иначе люди в далекой Находке узнают о том, как в Москве артисты играют. Антреприза мне очень помогла: в моей жизни не было такого времени, чтобы я не репетировала новое, и мне никогда не приходилось ждать ролей. «Ленком» — театр большой, много артистов, и понятно, что ролей в новых спектаклях на всех не хватает. В самом начале Алексей Владимирович Бородин позвал в Молодежный театр — там мой однокурсник Сергей Алдонин ставил «Севильского цирюльника», и я сыграла Розину. Потом на «Малой Бронной» появились моя Адриенна Лекуврер и Кручинина в «Без вины виноватых» — я очень любила эти роли. В антрепризе играю Элизу Дулиттл в «Пигмалионе», Надежду в спектакле «Любовь и голуби», в «Дуэнье». Но свой театр для артиста очень важен. Знаете, когда Марк Анатольевич приходил на спектакли, то воздух в «Ленкоме» становился иным, артисты по-особенному играли, и, конечно, его взгляда очень не хватает.
«Последний поезд». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
— Театр — сильнодействующее средство? Хороший спектакль способен поменять человека?
— Да, мне кажется, способен. На спектакль приходили ребята с СВО, которые поправляют здоровье в госпитале, мы познакомились. Один парень вообще никогда в жизни не был в театре. После спектакля он рассказывал: «Когда я сел в зале, то рассматривал все, словно я на линии боевого соприкосновения: расположение светового оборудования, где висят микрофоны. А потом, когда начался спектакль, то стал хохотать как ребенок и уже не думал, что я в театре». Он смотрел абсолютно по-детски и спектакль воспринял как чудо.
«Старомодная комедия». Фото предоставлено пресс-службой Московского театра «Ленком Марка Захарова»
«Я тоскую по кино»
— Как возникло в вашей биографии кино? Именно кино, а не сериалы.
— Благодаря нашему театральному художнику по костюмам Свете Калугиной, которая работала в съемочной группе у Тиграна Кеосаяна. Я тогда только сыграла «Жестокие игры». Она подошла ко мне и говорит: «Слушай, сходи к Тиграну, он ищет героиню, мне кажется, ты — то, что ему надо». На долгие годы «Ландыш серебристый» стал моим единственным кинофильмом, потому что все остальные экранные работы были сериалами. Потом Тигран позвал меня на роль Рузанны в своем последнем фильме. У меня очень много работы, времени нет, но по кино я тоскую.
«Ландыш серебристый»
— Сейчас время сериалов. Почему их так любит народ и что это за «Трешка», которая сейчас выходит на телеэкраны?
— Знаете, почему так популярны сериалы? Они похожи на жизнь, на то, что происходит с нами. И ты ждешь ежевечерней истории с героями, так смахивающими и на тебя, и на твоих родных. Складывается впечатление, что многие начинают жить не своей жизнью, а жизнью этих героев. «Трешка» — сериал, похожий на многосерийный фильм. Такое семейное кино. История семьи в девяностые годы, когда мама, муж и две дочери устраивают свою личную жизнь, на экране — еще не забытые интерьеры тех лет. У моей героини есть дети и внуки, так что я играю бабушку, и меня это не смущает.
Фото предоставлено Олесей Железняк
— У вас четверо детей. Как решились? Всех надо накормить, одеть, отправить в школу, потом в кружки, помочь с домашними заданиями... Как справляетесь?
— Это тяжело, и сказать, что я справляюсь — сильное преувеличение. Сегодня с утра были в поликлинике, потом убралась, покормила, покатались на горке, отвела младшего в бассейн и пришла играть спектакль. Так я живу долгие годы. На спектакле даже немножко отдыхаю — оказываюсь в мире грез. Мы с мужем бегаем целый день — у нас нет никаких помощников. Двое старших уже взрослые, а младшие — подростки. Я думала, что, пока они маленькие, сложно. А сейчас вспоминаю то время и думаю — как же было легко, когда они были крошками. Сейчас уже проблемы другого порядка. Чем они старше, тем жизнь подбрасывает новые вызовы. Притом с детьми не получается быть формальным, они всегда требуют полного включения. Если отвечаешь, а сам пребываешь в своих мыслях, то тут же бываешь пойман и разоблачен ими.
В большой семье есть невероятная полнота жизни. Старшему сыну — 22 года, и я уже не помню, как я жила, когда не было детей. Мне очень бы хотелось быть все время вместе с ними, но жизнь устроена иначе — им хочется все попробовать самим.
Фото вверху предоставлено Олесей Железняк