Три года назад, в один из тех зимних дней, когда снег хрустит, как сахарная вата под ногами, а воздух так холоден, что им можно резать пирог, я отправилась на вокзал. За посылкой от нашей подписчицы. Которая обычно присылала красивые поделки и магнитики с Людвигом.
Когда она мне написала, что из Москвы едет «нечто», что нельзя доверить почте, я впала в ступор. Мое воображение рисовало картины эпических масштабов. Что там?Людвигу отправили замок в натуральную величину? Или мне бабушкин сейф с фамильным серебром? Статуя коня в полный рост? Я всерьез готовилась встречать как минимум запчасть от ракеты, потому что только это могло оправдать схему «передача через проводника» на таком суровом маршруте.
Вокзал гудел, как разбуженный улей. Люди, чемоданы, суета. Поезд Москва — Усинск медленно вполз на станцию, тяжело дыша паром, как уставший дракон. Я подошла к нужному вагону, гадая, выкатят ли мне сейчас рояль или вынесут мешок цемента.
— Я за посылкой, — робко сказала я проводнице.
Та кивнула и скрылась в недрах вагона. Через минуту она вернулась, но в руках у нее не было ни сундука, ни запчастей от ракеты.Она вынесла маленькую пластиковую переноску.
Внутри, свернувшись в крошечный дрожащий узел, лежал голый комочек. Это был котенок, сфинкс-эльф. Маленькое, морщинистое существо с большими ушами-завитками,черным бархатным носиком и мутными бусинками глаз, в которых отражалась вся скорбь мира и легкое недоумение от российской железной дороги.
Тут мое офигевание закончилось, уступив место какой-то щемящей грусти. Весь «багаж» этого неземного создания состоял из пакета самого дешевого корма для взрослых (!) котов, одной единственной пеленки кинутой на дно переноски и ветеринарного паспорта.
Ни тебе мягкого уютного пледика, чтобы спрятаться в нем, ни крошечной кофточки, чтобы грела,ни хотя бы плюшевой мышки, чтобы не так страшно было ехать тысячи километров в страшном ящике. Маленький «эльф» ехал в суровый Усинск, имея при себе лишь собственную дрожь и сухарики, которые он и разгрызть-то толком не мог.
Я смотрела на этот «рояль» и понимала: иногда люди отправляют живые души так, будто это старая сковородка. В тот момент мне хотелось одновременно и смеяться над своими ожиданиями о «тяжелой посылке», и плакать, прижимая к себе этот холодный комочек, который даже не подозревал, что его «приданое» забыли где-то в районе Ленинградского вокзала.
«Посылка» дрожала и попискивала от страха и холода.
Я, не думая, сунула ее за пазуху, под пуховик. Холодный комочек прижался к сердцу и мгновенно умолк. Вместо очередного магнитика я везла домой котенка. Сфинкса эльфа. Розового, как попка младенца.
Дома меня ждал настоящий кошачий совет. Людвиг, мой статный, важный, как немецкий философ, дымчатый сфинкс, возлежал на диване. Фелиция, пушистое облако нежности, наша красавица блондинка, умывалась на подоконнике. Я выложила на ковер свою находку.
Наступила тишина. Людвиг приподнялся, вытянул шею. Его собственные большие уши насторожились. Он медленно, с достоинством цезаря, подошел, обнюхал незваного гостя с ног до головы, особое внимание уделив закрученным ушкам. Потом фыркнул. Не враждебно, а с недоумением: «Это, простите, кто?»
Фелиция спрыгнула, подошла мягко, бесшумно. Ее длинная шерсть коснулась розовой кожи. Котенок чихнул. Филя, вместо того чтобы обидеться, нежно лизнула его в лоб. Это был акт принятия. Материнский, безусловный. Она решила: лысый, кривоухий, дрожащий – но наш.
Мы назвали его Олаф. Потому что он был похож на обаятельного героя мультфильма «Холодное сердце»,такой же смешной и нелепый.
А потом началось. Олаф был вечным двигателем. Он носился по квартире, натыкаясь на ножки стульев (глазки плохо видят), забирался по шторам, используя когти, как альпинистские крючья, и спал, свернувшись в розовый бублик, у меня на шее, под самым подбородком. Он был озорным, смешным, нелепым и бесконечно любящим жизнь.
Но мой смех часто сменялся тревогой. Он плохо рос, были серьезные проблемы с ЖКТ, его глазки теряли цвет с каждым днем все больше.
Ветеринар, после кучи анализов, вынес вердикт: тяжелая врожденная инфекция, ослабленный иммунитет, что привело к осложнениям. «Заводчик, видимо, решил избавиться от брака», – вздохнул врач.
Тогда началась наша война. Таблетки, которые Олаф люто возненавидел и прятал за радиатором. Капли и мази в глаза – целая операция с закутыванием в полотенце. Бесконечные ветеринарные клиники, узи и литры крови взятые на анализ. Людвиг и Фелиция стали его санитарами. Людвиг грел его своим теплым бочком,когда у Олафа поднималась температура. Фелиция вылизывала его после процедур, успокаивая.
Были ночи, когда я сидела с ним на руках, слушала его хриплое, прерывистое дыхание и плакала от страха и бессилия. А он, сквозь слабость, тыкался влажным носиком мне в ладонь, будто говоря: «Да ладно, мам, все путем. Я же живучий».
Мы победили. Тьфу-тьфу,чтобы не сглазить.Инфекцию( ремиссия), слабость, отчаяние. Глазки,чтобы не остаться без них,будем лечить всю его жизнь.Он видит мир, как сквозь матовое стекло, а в темноте не видит совсем.Но это не мешает ему быть королем улиц и грозой птиц.
Сейчас, три года спустя, мой подкидыш лежит на спинке дивана, растянувшись, как заправский гепард. Его уши, все такие же лихо закрученные, улавливают каждый звук. Людвиг спит рядом, положив лапу на его спину. Фелиция мурлычет, довольно глядя на спящих. Ее маленький прайд.
А я смотрю на них и думаю: какая же я счастливая. Я шла за посылкой, а получила целую вселенную. Розовую, теперь не очень,голую, храпящую, бесценную. И знаете, эти магнитики с Людвигом и письмо с извинениями от той подписчицы мне все-таки пришли,почтой.Через месяц. Но они уже не имели никакого значения. Потому что самый трогательный и смешной подарок судьбы уже грел мое сердце, мурлыча на нем, как маленький, победивший смерть, моторчик. Но тот взгляд проводницы и пакет взрослого корма я не забуду еще долго.
