Пять лет назад мои взрослые дети, с видом заговорщиков, вручили мне картонную коробку со словами: «Держи, это тебе! Не тряси!»
Но это была не коробка. Это была западня, тщательно спланированная и замаскированная под картонную коробку с дырочками.
Поставила на стол,прислушалась. Изнутри донесся нежный, но требовательный звук, похожий на скрип несмазанной двери в замке привидений. Затаив дыхание я открыла клапаны.
И увидела Инопланетянина. Маленького, серенького, с огромными ушами-локаторами и глазами цвета весеннего неба над Альпами. Он сидел, поджав свои тонюсенькие лапки, и смотрел на меня так, будто я только что разрушила его личный звездолет. Его кожа была теплой, как только что испеченный хлеб, и покрыта легчайшим пушком.
«Это… кто?» — выдавила я.
«Сфинкс! Как ты и мечтала — радостно сообщили дети. — Полностью лысый, еще умный,как собака!»
«Он не лысый, — прошептала я, заглядывая в бездонные голубые глаза и тая. — Он… голый. Достоинства души обнажены».
Инопланетянин скрипнул еще раз, вылез из коробки и встал на задние лапки, упираясь передними мне в грудь. В его взгляде читалось: «Ну? Где мой трон? И грелка?»
Имя пришло само собой, в тот же миг. Не Барсик, не Йода. Людвиг. Только Людвиг. Нет, не в честь Бетховена. А в честь того самого честного лисенка Людвига Четырнадцатого из старой, потрепанной книжки, которой я зачитывалась в детстве.Потому что в этом голом комочке с умным взглядом я сразу увидела того самого благородного искателя приключений, только не рыжего и слегка раздетого.
Так в мою тихую, отлаженную жизнь свободной женщины, чьи птенцы давно разлетелись из гнезда, ворвался ураган по имени Людвиг.
Первое время было похоже на возвращение в декрет. Вместо тишины — ночные топотушки (оказывается, у сфинксов на лапках есть подушечки, как у людей, и они очень громко топают). Вместо аккуратного дивана — горы мягких пледов, которые Людвиг немедленно скатывал в гнездо.
Он исследовал квартиру с видом первооткрывателя неизведанной планеты. Он не ходил, а шествовал. Не спал, а предавался философским размышлениям в позе «мыслителя» на моей подушке, положив голую морщинистую лапку на лоб. Его большие уши ловили каждый звук, а голубые глаза, казалось, видели не только меня, но и мои грехи, и расписание на следующую неделю.
Он был трогательно уязвим. Когда в квартире было прохладно, Людвиг превращался в живую грелку, зарываясь под одеяло и прижимаясь ко мне всем своим горячим тельцем, издавая мурчание, похожее на работу крошечного дизельного генератора. При виде его, спящего клубочком с абсолютно блаженной мордочкой, сердце сжималось от нежности,а на глаза наворачивались слезы умиления.
Но юмор заключался в его абсолютной серьезности. Он пытался поймать солнечного зайчика, и это было похоже на ритуальный танец шамана, вызывающего дух света. Он садился на клавиатуру ноутбука, и его голая попа, случайно нажимая клавиши, писала в рабочий чат что-то вроде «ываывапв444», а он смотрел на экран с видом критика, оценивающего получившийся авангардный текст.
Его тактичность была поразительна. Он никогда не воровал еду. Он ее… *запрашивал*. Садился напротив, выпрямлял спину, складывал передние лапки (те самые, с пальчиками, похожими на крошечные изящные руки) и начинал свой концерт. Тихий, мелодичный скрип, полный достоинства и немой мольбы. Смотреть на это без смеха было невозможно: серый аристократ, ведущий переговоры о поставке паштета.
Я открыла для себя, что сфинкс — это не кот. Это ходячая грелка с докторской степенью по психологии. Он всегда знает, когда у меня ноют суставы на погоду (ложится точно на больное место и греет, как мини-сауна). Чувствует малейшую грусть (приходит, тыкается мокрым носиком в щеку и издает звук, средний между писком и мурчанием — «скрип-скрип»).
Мои дети, конечно, хотели как лучше. Говорили: «Он тебя развеселит!» Они и представить не могли, *насколько*. Я стала коллекционеркой смешных кофточек.Потому что мой «лись» мерзнет. И вот он, мой серый аристократ, в крошечном джемпере «в рубчик» или в толстовке с капюшоном, важно расхаживает по квартире, как будто так и надо.
Вид у него при этом такой философски-страдальческий, будто он размышляет о бренности бытия и недоступности норки.
Но главное чудо случилось не сразу. Оно пришло тихо, за эти пять лет. Это пустое кресло у окна, которое теперь всегда «занято» — в нем греется на солнце серое, замшевое счастье. Это тишина, которая больше не кажется пустой, потому что она наполнена его ровным, горячим дыханием. Это утро, которое начинается не с будильника, а с того, что по моей щеке осторожно, как кисточкой, проводят теплой лапкой: «Проснись, я тут».
Когда дети звонят, они всегда спрашивают: «Ну как там наш подарок?»
Я смотрю на Людвига, который, свернувшись калачиком у меня на коленях, напоминает то ли драгоценный теплый камень, то ли очень старого, мудрого гнома.
«Он идеальный, — отвечаю я. — Самый честный «лись» на свете. Он напоминает мне, что дом — это там, где тебя любят и греют».
И это правда. Они подарили мне не просто котенка. Они подарили мне безусловную любовь.
И да, Людвиг все еще считает, что я разрушила его звездолет. Но, кажется, он простил меня. В обмен на пожизненную аренду трона (дивана) и бесперебойные поставки грелки (меня).