Она написала 782 письма сыну. Ни одно не было отправлено. Все — запечатаны, как обещания, которые судьба не сдержала.
Казань. Утро вторника, 1956 год. За окном — тихий февральский снег, мягкий, как пепел старых воспоминаний. В доме на улице Меридианная, в маленькой комнате с выцветшими обоями и запахом лаванды, Алинина бабушка, Зульфия Сафина, снова сидит за столом. Перед ней — чистый лист бумаги, чернильница, очки на кончике носа. И рядом — шкатулка из орехового дерева, потемневшая от времени, но всё ещё крепкая, как её сердце.
Она пишет сыну. Руслану.
"Мой дорогой мальчик…" — начинает она, как всегда. Голос дрожит, хотя никого рядом нет. Алина, её внучка, спит в соседней комнате, свернувшись калачиком под теплым одеялом. Ей всего семь, но она уже знает: бабушка каждую неделю пишет письма, которые никто не прочтёт.
Руслан ушёл на фронт в июне 1941-го. Ему было двадцать два. Он был студентом мехмата Казанского университета, мечтал стать инженером, любил читать Пушкина вслух и рисовать углём на полях тетрадей. В последнем письме, пришедшем в октябре того же года, он писал: "Мама, не волнуйся. Я вернусь к весне. Обещаю. Мы посадим яблоню во дворе — помнишь, как ты хотела?"
Весна пришла. И ещё девять весен после неё. Но Руслан не вернулся.
Сначала приходили уведомления: «пропал без вести». Потом — «погиб в бою». Но Зульфия Сафина не поверила. Не могла. Она ждала. Годами. Месяцами. Неделями. И когда надежда стала слишком тяжёлой для слов, она начала писать. Письма, полные жизни, которую он пропустил: как Алина сделала первые шаги, как они переехали в этот дом, как цвела сирень в ’47-м, как она всё ещё хранит его студенческий билет в шкатулке с пуговицами.
Каждое письмо — запечатано. Ни одного не отправлено. Потому что куда отправлять? На небо? В землю под Москвой, где, говорят, он пал? Или в ту самую весну, которая так и не принесла его домой?
Иногда, глядя в окно на Кремлёвские башни, она шептала по-татарски: "Син минем күз юлдызысың…" — "Ты — звезда моих глаз". Это были слова, которые она говорила ему в детстве, когда он болел или плакал. Теперь они стали молитвой.
Однажды Алина, уже подросшая, нашла шкатулку. Открыла. Прочитала одно письмо — то, где бабушка писала, как впервые услышала её смех и подумала: "Это голос Андрюшин. Такой же звонкий". Девочка заплакала. Зульфия Сафина ничего не сказала. Только обняла её, прижала к себе, как когда-то держала сына.
Зачем ты пишешь, если он не прочтёт? — спросила Алина однажды.
Бабушка долго молчала. Потом тихо ответила:
Потому что, пока я пишу, он жив. А я — его мама. И это… это единственное, что война не смогла отнять.
Прошли годы. Зульфия Сафина умерла зимой 1972-го. Тихо, во сне. Рядом — недописанное письмо. На столе — чашка остывшего чая и фотография Андрея в форме курсанта.
Алина, уже взрослая женщина, нашла шкатулку при уборке. В ней — 782 письма. Все аккуратно сложены, все адресованы: "Лейтенанту Руслану Азатовичу Сафину. Фронт. Советская Армия."
Она не плакала. Просто села на пол, прижала шкатулку к груди и прошептала:
Мама… я тоже буду писать тебе. Каждую неделю.
И в тот же вечер, в тишине казанской квартиры, под мерный стук старых часов, Алина написала первое письмо своей матери. А потом — бабушке. А потом — дяде Руслану, которого никогда не видела, но чьё имя знала с детства, как своё собственное.
Потому что любовь не умирает. Она просто меняет форму. Иногда — на слова. Иногда — на письма, которые не отправляют. Но которые обязательно находят своего адресата — в памяти, в сердце, в вечности.
Иногда, когда в Казани идёт февральский снег, кажется где-то в шкатулке лежит ещё одно письмо. Просто оно ещё не написано…
#военнаяпроза #материнскаялюбовь #письмасфронта #потеря #Казань #историяоднойсемьи
Автор: Рафик Минибаеа
