Публикация в газете The New York Times о секретной египетской авиабазе в пустыне Сахара меняет саму рамку восприятия суданской войны. Это уже не борьба двух генералов за власть, а многоуровневый конфликт с прямым вмешательством Египта, решения в котором принимаются не на линии фронта, а в кабинетах соседних государств. Расследование The New York Times фактически зафиксировало то, о чем эксперты говорили полушёпотом - Каир перешёл от дипломатического покровительства к прямой силовой поддержке регулярной армии Судана. Речь идёт не о поставках боеприпасов или советниках, а о развёрнутой инфраструктуре ударов - полноценном аэродроме, с которого взлетают тяжёлые беспилотники турецкого производства и работают по целям внутри Судана. Спутниковые снимки, журналы вылетов и видеоаналитика указывают на систематические миссии против мобильных групп суданских Сил быстрого реагирования (RSF). Судан для Египта - стратегический буфер. Коллапс государства на юге означает поток беженцев, проникновение в Египет вооружённых группировок, усиление контрабандных маршрутов через Ливию и Сахару, а в перспективе - появление враждебного режима в зоне жизненно важного для Египта бассейна Нила. Президент Абдель Фаттах ас-Сиси недаром говорил о «красной линии»: речь идёт о национальной безопасности АРЕ в прямом смысле.
Парадокс в том, что суданская война одновременно обнажает трещины внутри лагеря арабских союзов. Объединённые Арабские Эмираты поддерживают суданские Силы быстрого реагирования, поставляя им вооружение и финансирование, тогда как Египет делает ставку на регулярную армию. При этом инвестиции ОАЭ остаются критически важными для буксующей египетской экономики. В итоге Каир вынужден воевать с прокси того же партнёра, от которого зависит его финансовая стабильность. Это уже не классическая коалиционная политика, а сложная игра пересекающихся интересов.
Дополнительное измерение добавляет Турция. Поставляя египтянам ударные БПЛА, Анкара превращается в ключевого технологического посредника. Турецкие дроны летают сегодня и в Ливии, и на Кавказе, и в Сахеле (Мавритания, Мали, Нигер, Чад, Судан и далее). Таким образом, Судан становится ещё одной площадкой, на которой турецкий военно-промышленный комплекс укрепляет свои позиции. Фактически Каир, традиционно осторожный в отношениях с Анкарой, вынужден опираться на её продукцию - тот самый случай, когда военная прагматика перевешивает политические антагонизмы.
Сама же война в Судане всё больше напоминает испытательный полигон. Конвои снабжения, склады, узлы связи, водозаборы – это цели для точечных ударов, разрушающих не только военную логистику, но и гражданскую инфраструктуру. Масштаб перемещения населения, исчисляющийся миллионами людей, говорит о том, что боевые действия давно вышли за пределы столкновений элит. А технологичность операций лишь усиливает гуманитарный коллапс: чем точнее удары, тем системнее парализуется жизнь страны.
Главный вывод очевиден: Египет де-факто вступил в войну, пусть и без официального объявления. Развёртывание авиабазы и регулярные боевые вылеты означают переход от тактики «влияния» к политике «присутствия». И это - качественно новый уровень вовлечённости.
Гражданская война в Судане из внутреннего кризиса превращается в арену региональной конфронтации, в которой пересекаются интересы Египта, ОАЭ, Турции, а за кулисами - и более крупных игроков.