Екатерина Романовна Эйгес — русская поэтесса и мемуаристка, библиотечный работник. Весной 1919 года познакомилась с Сергеем Есениным в «Кафе поэтов». Есенин был некоторое время в неё влюблён, посвятил ей стихотворение и передал на хранение папку своих рукописей. Небольшая часть этих материалов сохранилась в её архиве. Оставила воспоминания о своих отношениях с Есениным (обнаружены в архиве П. С. Александрова в 1983 году и полностью опубликованы в 1995 году).
Предисловие и примечания С. В. Шумихина.
“Самое лучшее время в моей жизни считаю 1919 год. Тогда мы зиму прожили в 5 градусах комнатного холода. Дров у нас не было ни полена”, — писал Есенин в автобиографии.
Об этом времени и о Есенине, поднимающемся по ступеням известности и славы, еще не надломленном, бодром и деятельном, с “не промокшими” в кабаках синими глазами, авторе “Инонии”, “Сорокоуста”, “Пугачова”, — воспоминания Екатерины Романовны Эйгес (1890 — ?), написанные почти сорок лет спустя после ее знакомства с поэтом.
Е. Р. Эйгес родилась в большой семье, все члены которой были разносторонне одаренными людьми. Отец, Роман Михайлович Эйгес, — переводчик с немецкого (в частности, в 1892 году он перевел “Страдания молодого Вертера” Гёте). Старший брат, Константин Романович, — композитор, пианист, педагог, музыкальный критик, оставивший воспоминания о С. В. Рахманинове и С. И. Танееве. Иосиф Романович — музыкальный писатель, пианист, литературовед. Он был автором работ о роли музыки в жизни и творчестве русских писателей (Пушкина, Чехова). Еще один брат, Александр Романович, составил аннотированное описание писем к А. П. Чехову (1939). Вениамин Романович — живописец, ученик К. Ф. Юона. Сестра Надежда Романовна — педагог, автор многочисленных книг о воспитании детей, издававшихся до середины 60-х годов.
Екатерина Эйгес, окончив до революции математический факультет Московского университета, совмещала работу в библиотеках Наркомвнудела, затем — Наркомпроса с учебой на Высших литературно-художественных курсах (впоследствии — Литературно-художественный институт им. В. Я. Брюсова), писанием стихов, посещением многочисленных поэтических вечеров и выступлений — в Политехническом музее, Доме Печати, литературных кафе. В Москве тех лет такой образ жизни был типичен для развитой, близкой к литературным кругам девушки. По-видимому, стихи Е. Р. Эйгес чего-то стоили и ее не только за привлекательную внешность приняли во Всероссийский Союз поэтов. К сожалению, нам неизвестно, сохранились ли ее произведения. По отдельным стихотворным наброскам 1918 года, конечно, очень трудно судить о даровании Эйгес.
Уже отравленная ядом
Зеленых трав и тополей,
Я не могу укрыться взглядом
От убегающих полей.
Вернуться вновь к толпе, столице,
Кафе поэтов на Тверской,
В ту жизнь страдающей блудницы,
Забывшей счастье и покой.
Нет, о другом душа томится.
Здесь, в зеленеющем саду,
Москва пускай мне только снится
В своем пленительном чаду.
1918.
(РГАЛИ, ф. 2218, оп. 1, ед. хр. 142.)
Стихотворение слабое, в “страдающую блудницу” верится с трудом. Среди начинающих поэтов и поэтесс, которые окружали Есенина, многие писали стихи гораздо искуснее — например, Надежда Вольпин, мать сына Есенина, впоследствии известная переводчица и автор воспоминаний о поэте. Конечно, наивные и целомудренные воспоминания Екатерины Эйгес не могут сравниться с предельно искренними записками Галины Бениславской, полный текст которых стал известен сравнительно недавно (в сб.: “С. А. Есенин. Материалы к биографии”. М. 1993), или с обладающими высокими литературными достоинствами воспоминаниями Н. Д. Вольпин (в сб.: “Как жил Есенин”. Челябинск. 1992). Но даже самые непритязательные свидетельства о поэте приобретают для нас все большую ценность по мере удаления от его времени.
Машинописная копия воспоминаний Е. Р. Эйгес поступила в “Новый мир” от А. М. Абрамова, разбиравшего весной 1983 года, по просьбе академика А. Н. Колмогорова, архив математика Павла Сергеевича Александрова и обнаружившего в нем эти воспоминания. “Неожиданно встретилась машинописная копия (25 занумерованных страниц и четыре отдельных листика) с упоминанием Есенина, — пишет А. М. Абрамов. — Когда я с удивлением спросил Андрея Николаевича, как она могла попасть сюда, он ответил в первый момент, что тоже удивлен, но затем спросил: └А нет ли там упоминаний каких-то фамилий?” Когда я нашел запись └Ек. Ром. Эйгес”, Андрей Николаевич сказал: └Тогда все понятно”. На мой естественный следующий вопрос ответ был примерно таков: └Это Екатерина Романовна Эйгес. Она была женой Павла Сергеевича””.
В архиве Института мировой литературы им. А. М. Горького в Москве хранится еще одна машинописная копия записок Е. Р. Эйгес. Записки эти довольно давно знакомы есениноведам (впервые один отрывок из них был приведен составителем двухтомной биографической хроники Сергея Есенина В. Г. Белоусовым еще в 1970 году), но никогда полностью не публиковались. Машинописная копия из архива ИМЛИ (ф. 32, оп. 3, № 50 А), в целом идентичная машинописи из архива П. С. Александрова, выполнена на другой машинке и авторизована. Пользуемся случаем поблагодарить С. И. Субботина, взявшего на себя труд сверить текст из архива П. С. Александрова с текстом, хранящимся в ИМЛИ. Обе машинописные копии, очевидно, восходят к одному, возможно уже утраченному, рукописному протографу, поскольку для не разобранных машинисткой мест в обоих оставлены идентичные пропуски, так и оставшиеся незаполненными.
При публикации текст воспоминаний Е. Р. Эйгес подвергся минимально необходимой редактуре: названия переименованных московских улиц, упоминаемые вразнобой (ул. Герцена и Б. Никитская, Тверская и ул. Горького), приведены в соответствие с описываемым временем — 1919 — 1921 годы; исправлены явные грамматические и стилистические ошибки. Воспоминания в полученной машинописи никак не озаглавлены; заголовок дан публикатором.
***
Познакомилась я с Есениным весною 1919 года, вот при каких обстоятельствах. Тогда литературную жизнь в Москве возглавлял Союз поэтов, обосновавшийся в так называемом “Кафе поэтов” на Тверской, д. 18. Небольшая, часто переполненная зала, эстрада, на которой выступали имажинисты, пролетарские поэты, футуристы и просто поэты и поэтессы. Среди публики изредка бывал Валерий Брюсов. Вторая комната — собственно кафе; там можно было поужинать и выпить кофе с пирожным эклер; отсюда вели две двери, одна — в кухню, на другой была надпись: “Правление Союза поэтов, председатель Шершеневич".
[Вадим Габриэлевич Шершеневич (1893 — 1942) был вторым после В. В. Каменского председателем Всероссийского Союза поэтов. В своих воспоминаниях “Великолепный очевидец” он писал, что президиум Союза поэтов и состав правления его штаб-квартиры “Кафе поэтов” (бывшего кафе “Домино”, владелец которого эмигрировал) был практически один и тот же (см. в кн.: “Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова”. М. 1990).
Прозаик А. Неверов, автор повести “Ташкент — город хлебный”, приехал в Москву из Самары в мае 1921 года и оставил в дневниковых записях такую картинку московского “Кафе поэтов”:
“Заходим. Узенький проход с улицы. В первой комнате накурено. Полутемно. Крошечная эстрада, стоят два-три стула. Потухшие фонари в китайских высоких абажурах. Смешение вкусов: азиатского с древнерусским. На противоположной эстраде стене какой-то тип верхом на курящемся жертвеннике. Очень похож на Герасимова. Рядом с ним фигура какого-то Ваньки в рубашке, протянувшего длинные ноги. Глуповатая самодовольная физиономия с папиросой во рту. Надписи: “Всероссийский Союз поэтов”, “В. С. П.”. Рядом в комнате публика жрет, пьет, шумит. Девицы в шляпках, молодежь в шляпах. Дым, звон. Эстрада пуста. В дверях юноша с длинными черными волосами. Держит в руках лист с написанным на нем стихотворением. Впечатление грязного кабака, неуютного. Один из провинциальных поэтов назвал его “бардаком”. <…>
Впечатление общее: люди живут на какой-то планете и совершенно не интересуются тем, что не от них “исходит”. Жизнь провинции для них далека, чужда и непонятна. Все они вертятся в кругу, начерченном своими руками” (РГАЛИ, ф. 337, оп. 1, ед. хр. 176).].
За столиками в кафе сидели поэты, артисты после спектакля. Вот в углу за столиком сидит Есенин с каким-то издателем. Они горячо разговаривают о чем-то, что-то пишут. Про Есенина говорят, что он умеет “пристраивать” свои стихи: они то выходят отдельными книжечками, то в каких-нибудь поэтических сборниках.
На эстраду то и дело выбегает молодой человек с вьющимися волосами и светлыми глазами. Это конферансье, он весело объявляет каждый новый номер выступления. Это поэт Ш. Много лет спустя я встретила этого человека: бледное лицо, ходит на больших костылях. Обе ноги у него были отрезаны при какой-то уличной катастрофе. Теперь он пишет на машинке.
Зимой 1918 года я в первый раз была в этом кафе с моим братом на выступлении Есенина, стихи которого мне очень понравились. Само собой разумеется, мне очень хотелось попасть в этот поэтический мир. Ведь у меня самой уже была написана целая книга стихов, напечатанная на пишущей машинке и переплетенная, она имела вид книжки. Это стихи 1910 — 1913 годов. Тогда, до революции, я попробовала показать их Валерию Яковлевичу Брюсову. Это было на Арбате, в редакции “Русской мысли”. “Мне хочется знать ваше мнение”, — тихо сказала я. Но Валерий Яковлевич очень строго ответил мне, что он может только сказать, годятся или не годятся стихи для напечатания в данном журнале. Я так опешила от этого ответа, что не нашла ничего другого, как взять свою тетрадь обратно и уйти. С тех пор я не писала стихов. Так было до революции 1917 года. За это время я окончила математический факультет 2-го МГУ.
После революции повсюду в Москве, точно грибы, стали появляться различные поэтические кружки, общества, литературные курсы, а также начались выступления поэтов в клубах различных районов Москвы. С радостью бросилась я в эти открытые двери поэтических единений. Так, помню, был небольшой поэтический кружок где-то в районе Остоженки, в квартире Классон, под председательством Н. Павлович, было общество “Литературный особняк” и др. Посещала я также литературные курсы, где слушала В. Брюсова — “Ритмика стиха”. Обыкновенно на выступления ходили мы вместе с братом, литературоведом И. Эйгесом. Иногда я читала свои стихи, брат выступал в качестве критика прочитанных произведений. Помню, в каком-то клубе мы впервые слушали выступление В. В. Казина. Он читал свой “Рабочий май” и сразу обратил на себя наше внимание. Он был еще совсем юным, выступал в ученической куртке. Позднее мы встречались с ним, так же как и с его другом Санниковым, очень часто в том же “Кафе поэтов”.
“Литературный особняк” — общество поэтов-неоклассиков, “академическое объединение поэтов и критиков для постоянного литературного между собой общения и для литературного просвещения масс”, как было записано в его уставе. Вначале помещалось на Арбате, д. 7, а после того, как туда въехала театральная мастерская Н. М. Фореггера “Мастфор”, перебралось, как и большинство литературных организаций тогдашней Москвы, в Дом Герцена (он же — Дом Печати, Тверской бульвар, д. 25).
На литературных курсах я познакомилась с поэтом Василием Федоровым, переводчиком, а также встретилась с писателем Ив. Новиковым, с которым мы оказались земляками по Орловской области и даже квартировали вместе с моими родителями в г. Мценске, в доме Орембовских, описанном И. Новиковым в его одноименном романе. Не раз бывали мы также в старинном обществе “Среда”, организованном [пропуск в машинописи], где председательствовал Львов-Рогачевский. Я и брат жили тогда на Б. Якиманке, ходить приходилось пешком, трамваи ходили плохо.
Новиков Иван Алексеевич (1877 — 1959) — писатель. Автор романа “Дом Орембовских” (другое название — “Между двух зорь”, 1915).
Федоров Василий Павлович — поэт-“парнасец”, участник первого коллективного сборника Союза поэтов (М. 1921), в 1921 году — товарищ председателя, позднее — председатель общества “Литературный особняк”.
В начале 1919 года я переехала на Тверскую улицу, в гостиницу “Люкс”, которая была общежитием того учреждения, где я работала в библиотеке*. Комната — большая, светлая, с письменным столом и телефоном на столе. Однажды, по дороге со службы, я увидела в окне книжного магазина книжечку стихов Есенина “Голубень”. Я купила ее и сразу почувствовала весь аромат есенинских стихов.
*Имеется в виду библиотека Народного комиссариата внутренних дел. Гостиница “Люкс” была также общежитием Наркомпроса. В начале 1919 года (до переезда в образованную им “коммуну”) в “Люксе”, в номере у журналиста и издательского деятеля Г. Ф. Устинова, жил Есенин. Об этом писали в своих воспоминаниях о Есенине Устинов и его жена Е. А. Устинова (см. в сб.: “Сергей Александрович Есенин. М. 1926).
В начале весны я как-то отнесла свою тетрадь со стихами в Президиум Союза. Там за столом сидел Шершеневич, а на диване в свободных позах расположились Есенин, Кусиков, Грузинов. Все они подошли ко мне, знакомились, спросили адрес. Через несколько дней мне возвратили тетрадь, и я была принята в члены Союза поэтов. А еще через несколько дней в двери моей комнаты постучались. Это был Есенин. Говорят, Есенин перед выступлением часто выпивал, чтобы быть храбрее. На этот раз он был трезв и скромен, держался даже застенчиво. Сидя сбоку на ручке кресла, он рассказывал о своем приезде в Петербург, о своей бытности там, о своем знакомстве с Блоком, Ахматовой, Клюевым, который оказал на него большое влияние. Позднее, в разговоре о Блоке, он высказался о нем несколько иронически, называя его современным Надсоном, а его поэзию “надсоновщиной”.
И вот, после блоковских таинственных Незнакомок, туманов, снежных метелей, я привыкла к другим образам, которые мне становились все ближе и дороже и которым мне хотелось теперь подражать.
Гуляя в одиночестве и глядя на окрестные места, я так писала потом одному знакомому поэту в Москве:
Другой здесь мост высокий,
Под ним железный путь,
И все брожу я около,
А вниз боюсь взглянуть.
А если спуститься ниже —
Сколько коров на лугу, —
И думаю: скоро ль слижет
Здешний месяц мою тоску?
И месяц рукою сильной
Поднимает в свой желтый свет,
Чтобы не думать мне больше о “милом”,
Опоздавшем на десять лет.
Слово “милый” попадалось у меня не в одном стихотворении, поэтому поэты, в том числе и Есенин, завидя меня, дразнили: “Вот “милый” идет”. Потом, после того как Казин посвятил мне стихотворение, меня прозвали одно время “Музой”. Кроме Казина и другие писали мне стихотворения, причем моя фамилия Эйгес многим нравилась, казалась многозвучной. Один поэт рифмовал “Эйгес” и “песни лейтесь”. Они были написаны в моем специальном поэтическом альбоме, который так же трагически погиб, как и все остальное.
Очень любил писать эпиграммы В. Федоров. У меня на столе большая промокательная бумага вся была испещрена небольшими эпиграммами, главным образом на Есенина, которые, конечно, тоже исчезли.
У меня имеется рукопись стихотворения Сергея Есенина “Хулиган”. Написано чернилами на бланках “Коммуны Пролетарских писателей”. Всего три листа. Первоначально стихотворение, очевидно, предполагалось состоящим из четырех строф, так как за ними следует подпись “С. Есенин”. Потом подпись, а также четвертая строфа зачеркнуты. Зачеркнута также строфа, следующая за подписью.
О недолговечной “Коммуне пролетарских писателей”, на чьих бланках написал в 1919 году Есенин своего “Хулигана”, вспоминал Рюрик Ивнев: “В январе 1919 г. Есенину пришла в голову мысль образовать “писательскую коммуну”, т. е. выхлопотать у Моссовета ордер на отдельную квартиру в Козицком переулке, почти на углу Тверской <…>. Туда вошли, кроме Есенина и меня, писатель Гусев-Оренбургский, журналист Борис Тимофеев и еще кто-то…” (“С. А. Есенин в воспоминаниях современников”, т. 1. М. 1986, стр. 331 — 333).
Первые три строфы стихотворения написаны почти без помарок. Остальные шесть строф, начиная со строчки “Русь моя, деревянная Русь”, написаны с большими помарками, зачеркнутыми строками и написанными сверху заново.
На обратной стороне одного из листов имеется еще автограф Есенина, представляющий перечень названий стихотворений, предназначавшихся, очевидно, для какого-нибудь стихотворного сборника.
Продолжение следует