Это не чайка, просто дичь...
«Биржевые ведомости»
Давно не приходилось присутствовать
при полном провале пьесы.
«Петербургская газета»
17-го октября 1896 года в Александринском театре Петербурга состоялась премьера «Чайки» и кто бы мог подумать, что одна из самых известных на данный момент драматических пьес мира, завершится полным провалом.
«Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта...»
В октябре — ноябре 1895 года в усадьбе Мелихово в знаменитом флигеле Чеховым была написана пьеса «Чайка» в первоначальной редакции.
14-го ноября 1895 года Чехов извещает драматурга и актёра Малого театра Д. В. Гарина-Виндинга: «Я уже почти кончил пьесу. Осталось работы ещё дня на два. Комедия в 4 действиях. Называется она так: "Чайка"».
Почему пьеса носит название «Чайка» Чехов объясняет словами, одного из центральных персонажей, писателя Тригорина, который записывает сюжет для небольшого рассказа «... на берегу озера с детства живёт молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил её, как вот эту чайку».
Михаил Павлович, брат Чехова, писал в своих воспоминаниях, что в «Чайке» в судьбе Треплева отразилась история неудачного покушения на самоубийство пейзажиста Левитана, жившего в имении А. Н. Турчаниновой.
В начале следующего 1896 года Чехов вернулся к работе над пьесой, значительно переделав её, и 15-го марта 1896 года отправил в цензуру.
«”Чайку” надо было поставить в девять дней».
Чехов прислал «Чайку» в Петербург ещё в рукописи и даже не в оконченном виде. В театре к пьесе отнеслись настороженно. За кулисами заранее уже говорили, что «"Чайка" написана совсем, совсем в новых тонах, это интересовало будущих исполнителей и одновременно пугало, но не очень».
Осуществлял постановку спектакля главный режиссёр Евтихий Павлович Карпов. «Известие о постановке новой пьесы Чехова вызвало живейший интерес в труппе. В. Н. Давыдов, М. Г. Савина, М. И. Писарев, Н. Ф. Сазонов, В. Ф. Комиссаржевская, С. Б. Аполлонский с нетерпением ждали чтения пьесы» — вспоминал Карпов.
Согласно пожеланию Чехова роли распределяли Карпов совместно с Сувориным. В спектакле намечалось занять лучших актёров Петербурга того времени. Мария Гавриловна Савина должна была играть Нину Заречную, Антонина Михайловна Дюжикова — Аркадину, Антонина Ивановна Абаринова — Полину Андреевну, Мария Михайловна Читау — Машу. Из мужского персонала в главных ролях участвовали: Николай Фёдорович Сазонов (Тригорин), Роман Борисович Аполлонский (Треплев), Владимир Николаевич Давыдов (Сорин).
«Никогда ещё не было такого ералаша в нашем муравейнике!»
На первую репетицию «царица» театра Мария Савина не приехала. «Прочтя ещё раз ночью пьесу, перечитав несколько раз роль Нины, я решила, что не могу играть эту роль» — сообщила режиссёру Савина. «Мне очень неприятно огорчать отказом от роли автора и бенефициантку, и, если это нужно, я готова сыграть Машу».
Тогда на роль Нины Заречной главный режиссёр Карпов предложил пригласить Веру Фёдоровну Комиссаржевскую. Артисты, как известно, народ самолюбивый и очень не любят, когда им предлагают роль после отказа от неё другого артиста. Но в данном конкретном случае Комиссаржевской очень понравилась и пьеса и роль Нины, и она охотно согласилась её играть.
Практически вся труппа, следует отметить, сопротивлялась режиссуре Карпова, критикуя излишний натурализм постановок. Многих пугало, как примет публика монолог Нины Заречной на импровизированной «сцене на сцене», который написан «не только в новых тонах, но казался даже нащупыванием каких-то ультра-новейших лучей в драматургии».
Как отмечал главный режиссёр Карпов: «Мало-по-малу артисты достигли общего тона. Получались должныё настроения, уже чувствовался ансамбль... Пьеса шла в мягких, жизненных интонациях . В. Н. Давыдов, В. Ф. Комиссаржевская давали тон всей пьесе. Р. Б. Аполлонский играл очень нервно, но грубовато. Н. Ф. Сазонов не дал Тригорина, которого хотел видеть Чехов. Он был слишком определёнен, не гибок, мало интеллигентен, если можно так выразиться. Суха и некрасочна, хотя верна намеченному рисунку, была Дюжикова. Остальные репетировали в мягких тонах, довольно выдержано».
«Актёры ролей не знают. Ничего не понимают. Играют ужасно».
17-го октября 1896 года в Александринском театре Петербурга состоялась премьера пьесы Антона Павловича Чехова «Чайка» и бенефис в честь 25-летия сценической деятельности актрисы театра Елизаветы Ивановны Левкеевой.
Александринский театр был полон. Интеллигентная публика, за весьма малым исключением, отсутствовала. «В театре сидел зритель, пришедший на бенефис комической актрисы, чтобы повеселиться,посмеяться, приятно провести вечерок» — вспоминал главный режиссёр Евтихий Павлович Карпов.
Литератор И. Н. Потапенко по этому поводу писал: «При появлении Левкеевой на сцене всем было смешно, и вызванный ею смех был добродушного, но невысокого, общедоступного качества. Её поклонники были купцы, приказчики, гостинодворцы, офицеры. Очевидное дело, что, когда был объявлен её бенефис, они подумали: "Левкеева! Вот уж насмеёмся, потешим душу. То-то, должно быть, угостит она пьесочкой... Бока надорвём смеючись"».
«Стал очевиден явный провал».
«Открыли занавес, — повествует главный режиссёр Карпов. — В первом же явлении, когда Маша предлагает Медведенко понюхать табаку и говорит: "Одолжайтесь!" в зрительном зале раздался хохот... Когда Сорина—Давыдова вывезли на сцену в кресле (на чём настаивал Антон Павлович), публика покатилась со смеху. Кое-кто зашикал, чтобы унять неуместный смех. Но "весело настроенную" публику было трудно остановить. Она придралась ко всякому поводу, чтобы посмеяться... Фразы Сорина, сказанные без всякого подчёркивания, в роде: "У тебя маленький голос, но противный", вызвали хохот. Выход Варламова - Шамраева с фразой — "В 1873 году",— хохот... Появляются из-за куста тени, — не обыкновенное веселье в зрительном зале. Нина — Комиссаржевская нервно, трепетно, как дебютантка, начинает свой монолог: "Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени..." Неудержимый смех публики... Комиссаржевская повышает голос, говорит проникновенно, искренно, сильно, нервно... Зал затихает. Напряженно слушают. Чувствуется, что артистка захватила публику. На вопрос Аркадиной: "Серой пахнет! Это так нужно?..." снова вызывает гомерический хохот.... Лучшие места первого действия пропали, непонятые "весёлой публикой"».
Своими впечатлениями о премьере поделилась присутствовавшая на премьере сестра Чехова, Мария Павловна: «Я почувствовала, как внутри меня всё похолодело. Чем дальше шло действие... тем сильнее нарастал шум в зале. В конце концов в театре разразился целый скандал. По окончании первого действия жидкие аплодисменты потонули в шиканье, свисте, в обидных репликах по адресу автора и исполнителей. Стал очевиден явный провал.Следующие акты шли в такой же атмосфере враждебного отношения публики к пьесе. Совершенно убитая, с тяжёлым чувством, но не подавая вида, досидела я в своей ложе до конца. По окончании спектакля я уехала к себе в гостиницу».
«Чехов ушёл из театра незамеченным».
Чехов записал в дневнике: «Два-три акта я просидел в уборной Левкеевой. К ней в антрактах приходили театральные чиновники в вицмундирах, с орденами, Погожев со звездой; приходил молодой красивый чиновник, служащий в департаменте государственной полиции. <...> Толстые актрисы, бывшие в уборной, держались с чиновниками добродушно-почтительно и льстиво (Левкеева изъявляла удовольствие, что Погожев такой молодой, а уже имеет звезду); это были старые, почтенные экономки, крепостные, к которым пришли господа».
Лидия Алексеевна Авилова — писательница, с которой Антон Павлович Чехов поддерживал дружеские отношения, вспоминала:
«У вешалок возбуждение ещё не улеглось. И там смеялись. Громко ругали автора и передавали друг другу:
— Слышали? Сбежал! Говорят, прямо на вокзал, в Москву.
— Во фраке?! Приготовился выходить на вызовы! Ха, ха...
Но я слышала тоже, как одна дама сказала своему спутнику:
— Ужасно жаль! Такой симпатичный, талантливый... И ведь он ещё так молод... Ведь он ещё очень молод».
Издатель, театральный критик и драматург А. С. Суворин занёс в свой дневник:
«17 октября 1896. Сегодня "Чайка" в Александринском театре. Пьеса не имела успеха. Публика невнимательная, не слушающая, кашляющая, разговаривающая, скучающая. Я давно не видал такого представления. Чехов был удручён. В первом часу ночи приехала к нам его сестра, спрашивая, где он. Она беспокоилась. Мы послали в театр, к Потапенко, к Левкеевой (у неё собирались артисты на ужин — пьеса шла в её бенефис за 25-летнюю службу). Нигде его не было. Он пришел в 2 ч. Я пошёл к нему, спрашиваю, где вы были? "Я ходил по улицам, сидел. Не мог же я плюнуть на это представление... Если я проживу ещё 700 лет, то и тогда не отдам на театр ни одной пьесы. Будет. В этой области мне неудача". Завтра в 3 ч. хочет ехать. "Пожалуйста, не останавливайте меня. Я не могу слушать все эти разговоры"».
«О спектакле — больше ни слова!»
«Было уже за полночь, — вспоминает Мария Павловна, — а Антон Павлович всё не появлялся. Наконец звонит из редакции "Нового времени" старший брат Александр и спрашивает: — Где Антоний, нет ли его у тебя? У Суворина его тоже нет! Я забеспокоилась ещё больше и попросила Александра попытаться разыскать его. Спустя некоторое время я сама позвонила Александру Павловичу. Антона Павловича нигде не нашли: ни в театре, ни у Потапенко, ни у Левкеевой, где собирались на ужин актёры. Тогда уже во втором часу ночи я сама поехала к Сувориным. Помню, как, войдя в огромную квартиру Сувориных, я ощутила состояние потерянности. В квартире было темно, и лишь далеко, далеко в глубине через анфиладу комнат в открытые двери светился огонёк. Я пошла на этот огонёк. Там я увидела Анну Ивановну, жену Суворина, сидевшую в одиночестве, с распущенными волосами. <...> Через некоторое время появился сам Суворин и начал говорить мне о тех изменениях и переделках, которые, по его мнению, нужно сделать в пьесе, чтобы в дальнейшем она имела успех. Но я совсем не расположена была слушать об этом и только просила разыскать брата. Затем Суворин куда-то ушёл и вскоре же вернулся весёлым. — Ну, можете успокоиться. Братец ваш уже дома, лежит под одеялом, только никого не хочет видеть и со мной не пожелал разговаривать. Гулял, говорит, по улицам. Я облегченно вздохнула и уехала к себе в гостиницу. <...>
На другой день, приехав к Сувориным, я брата уже не застала. Он утром, ни с кем в доме не простившись, уехал товарно-пассажирским поездом домой в Москву, а мне от него была лишь передана следующая записочка: "Я уезжаю в Мелихово; буду там завтра во втором часу дня. Вчерашнее происшествие не поразило и не очень огорчило меня, потому что я уже был подготовлен к нему репетициями, — и чувствую я себя не особенно скверно. Когда приедешь в Мелихово, привези с собой Лику". Суворину он тоже оставил прощальную записку, заканчивавшуюся словами: "Никогда я не буду ни писать пьес, ни ставить". В полночь того же, дня и я уехала домой. В Мелихове брат встретил меня словами: "О спектакле — больше ни слова!"»