Я возвращалась домой поздно. Подъезд был тёмным — как всегда. Лампочки выкручивали каждый день, будто кто-то получал от этого извращённое удовольствие. Я выругалась сквозь зубы. Девять этажей пешком после сумасшедшего дня на работе? Ноги гудели, спина ныла, в голове стоял гул от бесконечных совещаний и чужих проблем. Придётся лифт.
Одна мысль о нём вызывала тошноту. Вонючий, грязный, с заляпанными стенами и стойким запахом мочи. Но выбора не было.
Нажала кнопку. Кабина приехала удивительно быстро. И — чудо — внутри горел свет. Пол был чистый. Запаха не было. Я вошла, нажала «9» и замерла, затаив дыхание. Лифт дёрнулся, застонал и пополз вверх. Только бы не застрял. Только бы не застрял, — шептала я про себя, вцепившись в сумку.
На седьмом этаже — рывок. Скрежет металла. Тишина.
Двери медленно разъехались. Я выскочила наружу, едва сдерживая дрожь. Слава богу. Слава богу.
Уже доставая ключ из кармана пальто, я услышала — тихое, прерывистое. Всхлипы. Или пение? Не разобрать. Звук шёл сверху.
— Кто здесь? — голос предательски дрогнул.
Тишина.
Я поднялась на технический этаж. В углу, прижавшись к бетонной стене, сидел ребёнок. Маленький, грязный, с огромными глазами цвета спелой вишни. В руках — серая кошка, дрожащая всем телом.
Я присела на корточки.
— Ты кто?
— Человеческий детёныш, — прошептал он.
Я не удержалась — рассмеялась. От смеха, от облегчения, от странности момента.
— А имя есть у человеческого детёныша?
— У всех есть имя.
— Так как зовут?
Он молчал. Смотрел на меня с недоверием, сжимая кошку крепче.
— Меня Нина, — сказала я мягко. — А тебя?
— Ваня.
— Что ты тут делаешь, Ваня? Почему плачешь?
— Я не плакал. Я песню пел.
— Кому?
— Не пел — пел! Я мальчик! — обиделся он. — Дашке пел. Ей страшно было. И холодно.
— Дашка — это кошка?
— Ага.
Я встала.
— Ваня, Дашка наверное голодная. И ты тоже. Пойдём ко мне?
Он замер. Потом кивнул. Протянул мне руку — маленькую, грязную, но тёплую. Мы спустились молча, держась за руки. На лестнице он споткнулся — я подхватила его. Он не сопротивлялся.
— Вот мы и дома, — сказала я у двери. — Добро пожаловать, Ваня. И ты тоже, Дашка.
Он улыбнулся. На щеках проступили ямочки.
В квартире я включила все лампы — не люблю темноту. Ваня стоял в коридоре, переминаясь с ноги на ногу, не выпуская кошку.
— Шагом марш на кухню! Подкрепиться надо.
Он пошёл за мной босиком — сандалии остались у двери. Я заглянула в холодильник. Пусто, как всегда. На работе обедала, дома готовить лень. Но в морозилке нашлась пачка пельменей. И молоко для кошки.
— Ваня, пельмени любишь?
— Не знаю.
— Как это не знаю? Ел хоть раз?
— Ел. Вкусно было.
— Значит, едим пельмени. Дашке — молоко.
Кошка не пила молоко. Ваня отрезал кусочек колбасы, сел рядом и заговорил с ней тихо:
— Ешь, Дашка. А то не вырастешь. Будут мальчишки обижать.
Кошка съела. Потом вылизала миску и потерлась о мои ноги.
— Видишь? — сказал Ваня. — Кошки к плохим не ходят.
Пока я варила ужин, он сидел на стуле, болтая ногами. Я спросила:
— Сколько тебе лет?
— Пять.
— А где живёшь?
— Там.
— Где «там»?
Он пожал плечами.
— Ты искал маму?
— Ага. Мне стало скучно. И одиноко.
Пельмени были готовы. Ваня ел жадно, обжигаясь, но не жалуясь. Доел до крошки, вытер рот рукавом и сказал:
— Спасибо.
— Чай будешь? Или сок?
— Сок.
Я налила. Села напротив. И спросила прямо:
— Ваня, а как зовут твою маму?
— Мама.
— Имя. Как её зовут?
Он опустил глаза.
— Я пока не знаю.
Сердце сжалось. Детдомовский. Он из детдома.
— Ладно. Поздно уже. Спать пора.
— Нина… — он поднял на меня глаза. — А может, ты моя мама?
Я замерла. В горле встал ком. Повторяется. Всё повторяется.
Мне было пять, когда я ушла из детского дома. Бродила по улицам, заглядывала в лица женщин: «Тётя, вы не моя мама?» Никто не отвечал «да». Вечером, голодная и замёрзшая, забилась под лестницу в чужом подъезде. Там меня нашли мои родители. Бездетные, добрые, решившие подарить ребёнку дом.
А теперь — я. И передо мной — такой же потерянный ребёнок.
— Не знаю, Ваня, — прошептала я. — Может быть. Давай сначала поспим.
Я уложила его на раскладушку в гостиной. Укрыла пледом. Он схватил меня за руку:
— Посиди со мной.
Я села. Рассказывала сказку про Красную Шапочку. Не договорила — он уснул. Дышал ровно, спокойно. Я поцеловала его в лоб и вышла на кухню.
Закурила у окна. Думала: Отвезти в милицию? Или…?
Телефон зазвонил. Мама.
— Доча, не спишь?
— Нет.
— Что случилось? — она всегда чувствовала.
Я рассказала. Коротко. Честно.
— Я сейчас приеду, — сказала она.
Через час родители стояли у моей двери. Тихо вошли. Посмотрели на спящего Ваню. Мама заплакала. Отец положил руку мне на плечо.
— Завтра едем в детдом, — сказал он. — Разберёмся.
Утром мы оставили Ваню с мамой и поехали. Директриса встретила нас настороженно. Но когда отец назвал фамилию — смягчилась. Город маленький, все знают всех.
— Александр Петров, — сказала она, доставая картотеку. — Мать бросила в роддоме. Усыновили в полгода. Приёмная мать покончила с собой год назад. Отец исчез. Мальчик два дня кричал в квартире, пока соседи не вызвали милицию.
Она показала фото. Наш Ваня.
— Вы хотите усыновить? — спросила она.
— Да, — ответила я. — Я тоже из детдома.
Директриса кивнула. Стала диктовать список документов.
— Можно ему у нас пожить до оформления? — спросил отец.
— Не положено. Но… ладно. Пусть живёт.
Дома нас ждал Ваня. Увидев меня, он бросился навстречу:
— Нина! У меня мама нашлась!
Я обняла его. Отец присел на корточки:
— Ваня, это не только мама. Это ещё и папа. И сестра.
Мальчик посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты — моя сестра?
— Да, — сказала я. — Старшая.
Он улыбнулся. Та самая улыбка с ямочками.
И я поняла: иногда судьба возвращает тебе то, что ты потерял. Не в виде воспоминаний. А в виде маленьких грязных ручонок, которые тянутся к тебе в темноте — и просят просто быть рядом.