— Аня, в машине сижу, ещё одного снял с товарняка. Пацан, лет одиннадцать. Говорит, к отцу ехал. Укусил меня, гадёныш. Распишись тут.
Женщина в простом сером платье подняла глаза от бумаг. Перед ней стоял Петров — тучный, запыхавшийся, с красными пятнами на шее от натянутого воротника.
— Имя не назвал? — спросила она спокойно.
— Да ну что ты… Шипит, как гадюка, и смотрит волком. Как ты с ними справляешься, не пойму! У тебя тут этих зверьков сколько…
— Не зверьков, Петров. Дети. Просто у них детство кончилось раньше срока. Представь: твои родители ушли на работу и не вернулись. Никогда. Что бы ты почувствовал?
— Ну… страшно, наверное.
— Вот у них — такой страх, что тебе и не снилось. Заполнила. Веди.
— Аня, пойдём сегодня в кино?
— Петров, у тебя три развода и шестеро детей. И зарплата на алименты уходит.
— Скучно как-то…
— И когда скучно, ты детей строгаешь? Может, марки начать собирать?
— Просто ты такая… хорошая. Детей своих нет. А тут чужих подкидышей воспитываешь.
— Замолчи. Веди.
В приёмную вошла странная пара. Петров, громоздкий в своей форме, и мальчик — худой, светловолосый, с синяком под глазом и рваной курткой. Мальчик вырывался, орал:
— Пусти, урод! Я отсюда сбегу!
— Ты кого уродом?! — рявкнул Петров.
— Петров, у тебя словарный запас бедноват, — сказала Аня. — А у мальчика, кажется, чувство юмора есть.
Они переглянулись. Мальчик хмыкнул.
— Этот гадёныш меня пять раз укусил! — возмутился Петров. — Может, бешенство подцепил?
— Ещё укушу, жирдяй! — прошипел мальчик.
— Ты кого толстым?! — Петров замахнулся.
— Стоп. Маркиз де Жиробас — персонаж Жюля Верна. «Вокруг света за 80 дней». Не читал?
— А… конечно читал. Забыл. Ладно, я пошёл. Про кино — в силе.
Когда дверь закрылась, в комнате разразился смех. Сначала тихий, потом — громкий, до слёз.
— Ну он и лох! — выдохнул мальчик.
— Мне приятно, что вы, молодой человек, называете меня на «ты». Но я старше. Было бы вежливо — на «вы».
— Извини… те.
— Я — Анна Ивановна. А вас как зовут?
— Колька. Погоняло — Рыжий.
— Вы рыжий?
— Нет. Но все так звали. В детдоме.
— Почему уехали?
— Папка в Магадане. Обещал забрать. Выпустили его в марте.
— Понятно. Садитесь. Хотите есть?
— Я сбегу.
— Не держу. Дверь открыта.
Мальчик подошёл к двери. Аня спокойно продолжила:
— Сейчас ноябрь. Скоро морозы. До Магадана — неделя пути, если повезёт. Предлагаю: помойтесь, поешьте, переночуйте в тепле. А весной — поедете.
Он остановился.
— Он меня ждёт.
— Знаю.
— Можно… у вас пожить? Ой, у вас!
— Как вас зовут по-настоящему?
— Саша.
В приюте Саша не сразу нашёл своё место. Две драки за неделю — сначала за место у окна, потом за хлеб. Но после третьей, когда он защитил маленького Витьку от хулиганов, его приняли. Стал своим.
Аня замечала: он рисовал. На обоях, на асфальте мелом, на обёртках от конфет. Однажды она принесла ему блокнот и карандаши.
— Не надо, — отмахнулся он.
— Это не подачка. Это работа. Нарисуйте мне зимний двор. За рисунок — конфета.
Он нарисовал. Так, что Аня замерла. Не ребёнок нарисовал — художник. Снег не белый, а сине-фиолетовый. Тени — лиловые. И в углу — маленький мальчик, смотрящий на окно.
— Кто это? — спросила она.
— Я.
Через месяц она купила ему акварель. Потом — холсты. По будням после обеда он час рисовал в её кабинете. Сначала пейзажи. Потом — людей. Воспитателей, детей, Петрова (тот обиделся, но потом повесил портрет дома).
А потом случилось.
Он три дня не брал в руки кисть. Прятал лицо. На четвёртый — показал работу и расплакался.
С портрета смотрела женщина. Высокие скулы, тёмные волосы, глаза — как у Саши. Но взгляд — пустой.
— Мама, — прошептал он. — Она ушла. Сказала — вернусь за хлебом. И не вернулась. Что я сделал не так? Я же не плакал… Я ждал…
Аня обняла его. Закрыла дверь на ключ. Плакали вместе.
— Вы её найдёте, — сказала она сквозь слёзы. — Когда вырастете. Обязательно.
— А если она не захочет?
— Тогда вы нарисуете её. И она будет с вами всегда.
— Ань, ты с ума сошла? — кричала подруга Оля по телефону. — Краски, холсты, репетитор по живописи! На свои деньги! А другие дети?
— Оль, он особенный. Посмотри на его рисунки. Там… душа.
— Ерунда какая-то!
Аня показала ей портрет матери Саши. Оля замолчала. Потом — заплакала.
— Это… это же я, — прошептала она. — Моя мама ушла, когда мне пять было…
Весной Аня подписывала документы. В кабинет ворвался охранник:
— Анна Ивановна! Саша пропал! С обеда не вернулся. Вещи забрал.
Сердце упало. Магадан. Он поехал к отцу.
Она искала его три дня. Звонила на вокзал, в милицию, в приюты по пути. Ничего. Сидела ночами, пила чай, который остывал в чашке. В голове — только одно: «Я не уберегла».
На четвёртый день она вернулась домой поздно. Дверь была приоткрыта. В кухне, на стуле, сидел Саша. Худой, грязный, но живой.
— Ты же в Магадан…
— Дошёл до вокзала. Сел в электричку. А потом вспомнил про Жиробаса. — Они улыбнулись. — Встретил там нашего художника. Торговал картинами. Сказал, что вы за каждое занятие платите. Почему?
— Потому что у тебя талант.
— Но я вам никто. Чужой.
— Это неправда. Ты сам знаешь.
Он молчал. Потом встал, подошёл к окну.
— Давайте так. Я честный. Подачек не надо. Буду по дому работать — крыльцо починю, забор поправлю, дрова наколю. А следующим летом — в Магадан. Договорились?
— Одно условие.
— Какое?
— Нарисуйте меня. Какой я была в день, когда вы пришли. С той улыбкой. Когда мы смеялись над Жиробасом.
Он кивнул. Достал из кармана обломок карандаша и клочок бумаги. Начал рисовать прямо на столе.
Аня смотрела на его пальцы — тонкие, грязные, но уверенные. И думала: «Он не едет в Магадан. Он уже дома».