Зима вступила в свои права, лёд уже крепкий, а ветер с севера приносит морозную тишину — самое время за лещом. В глухозимье он не шумит, не бурлит, не клюёт на авось. Он — как старый мудрец: сидит в яме, думает, ждёт. И чтобы его разговорить, нужна не сила, а тон. Мормышка — не блесна, тут не сверкнёшь и не привадишь шумом. Тут нужна игра, как шёпот на ухо: тонкая, редкая, почти незаметная.
Я беру удочку с длинным, но чувствительным хлыстиком — чтобы видеть каждое дрожание. Леска тонкая, 0,08–0,10 мм, а мормышка — не тяжелее 0,8 грамма, чаще 0,6. Цвет — под воду: в этот период лещу блистающее не по душе. Лучше — жёлтая с перехватом чёрного, или просто чёрная, или серебристо-серая, как мелкая плотвичка. Иногда — огонёк, но без лишнего блеска.
Сначала сверлю лунку в проверенном месте — где есть глубина, яма, или рядом бровка. Опускаю мормышку плавно, без стука. Даю ей осесть. И начинаю игру. Не дергать, не трясти — это не окунь. Лещ — аккуратен. Я делаю три коротких подброса — миллиметров на пять вверх, с паузой в 3–5 секунд. Потом — долгая пауза, до 15 секунд. Иногда опускаю мормышку на дно, даю ей “уснуть”, а потом чуть-чуть приподнимаю — как будто мотыль ожил.
Клёв не бьёт в глаза. Это не рывок, а едва заметный провал кивка, как будто он сам прогнулся. Или — вдруг перестал дрожать. Вот тут-то и надо подсекать. Плавно, но уверенно. Лещ в холодной воде не рвётся сразу, он сначала “пробует”, потом тянет — и тогда уже не отпустит.
Важно — не шуметь. Не стучать по льду, не ходить тяжело. Лещ слышит ноги за десятки метров. И место одно лунки — не всегда выход. Иногда — пробуриваю сеть, через 5–7 метров, и тихо перехожу. Но не спеша. Глухозимье — не для суеты. Оно для терпения. Когда сидишь, дышишь в воротник, смотришь на кивок — и вдруг он замирает. Ты не сразу понимаешь: то ли ветер, то ли он. А потом — леска напрягается, и ты знаешь: старик пришёл.