Квартиру я купил из-за цены.
Такие скидки бывают либо перед сносом, либо когда что-то скрывают. Я выбрал верить в первое, хотя дом был новым.
Новостройка стояла на месте старого пустыря. Серый бетон, одинаковые балконы, детская площадка с резиновым покрытием. Всё как везде. Только земля вокруг была странная — тёмная, рыхлая, будто её недавно перекопали и плохо утрамбовали.
Переехал я в начале осени.
В первую ночь я проснулся от холода. В квартире работало отопление, но из пола тянуло сыростью. Запах был слабый, но знакомый — как в подвале или в земле после дождя.
Через несколько дней начались сны.
Мне снилось, что я лежу в своей кровати, но не могу встать. Тело будто вдавлено вниз, а подо мной не пол, а рыхлая земля. Я слышал дыхание. Много дыханий. Они были рядом, подо мной, вокруг.
Я просыпался с мокрой спиной и грязью под ногтями. Настоящей грязью.
Потом квартира начала «жить».
Ночью щёлкали розетки, сама по себе включалась вытяжка. В ванной зеркало запотевало, хотя никто не пользовался водой. Иногда я слышал, как в коридоре кто-то осторожно волочит ноги — медленно, с паузами, будто тело плохо слушается.
Я проверял замки. Ставил стул под ручку двери. Закрывал окна.
Однажды утром я нашёл на кухне отпечатки ладоней.
Не детские и не взрослые — какие-то неправильные. Слишком длинные пальцы. Отпечатки были на уровне пояса, будто кто-то опирался, поднимаясь с пола.
Я пошёл к соседке снизу. Старуха открыла не сразу. Она смотрела на меня долго, прежде чем заговорить.
— Ты из девятого? — спросила она.
— Да.
— Значит, уже слышишь.
Я спросил, что было на этом месте раньше.
Она ответила спокойно, будто говорила о погоде:
— Кладбище. Брошенное. Безымянное. Туда свозили тех, кого некому было хоронить. В девяностые. Потом всё закопали. Не вывезли. Закопали.
В ту ночь я проснулся от боли.
Что-то давило на грудь. Сильно. Я пытался вдохнуть — не получалось. Открыл глаза и увидел, что потолок будто стал ниже. Стены приблизились. Комната сжалась.
На мне сидел силуэт. Тяжёлый. Неровный. Я не видел лица — только провалы, где должны быть глаза и рот. От него пахло мокрой землёй и разложением.
Он не душил.
Он вдавливал.
Как будто хотел вернуть меня туда, откуда я не должен был выходить.
Когда я очнулся, было утро. На груди остались синяки. Не круглые — вытянутые, как от пальцев.
Через несколько дней я заметил, что пол в спальне просел. Совсем немного, но заметно. Плинтус отошёл, между ним и ламинатом появилась щель. Оттуда тянуло холодом и запахом земли.
Я вскрыл пол.
Под ламинатом была не плита.
Земля.
Сырая. Чёрная. С вкраплениями чего-то белого.
Я не стал копать глубже. Не смог.
Ночью меня разбудили голоса. Не слова — стоны. Глухие, как сквозь слой почвы. Они шли снизу, из-под пола. Сотни. Я чувствовал, как они двигаются. Не вверх — ко мне.
В квартире стало тяжело дышать. Воздух был плотным, влажным. Стены потели. В зеркале я увидел, что за моей спиной кто-то стоит. Много кто-то.
Я выбежал из квартиры босиком. Больше туда не вернулся.
Квартиру я продал быстро. Очень дёшево. Новый хозяин смеялся — «Повезло мне».
Недавно я узнал, что в том доме снова делают ремонт.
Говорят, полы проваливаются.
Говорят, по ночам лифты сами спускаются в подвал.
Говорят, жильцы жалуются на запах земли.
А я думаю, что дом просто оседает.
Потому что под ним слишком много тех, кто хочет встать.