Петров начал лысеть в двадцать пять — как отец, как дед. Сначала редели виски, потом макушка превратилась в гладкое, блестящее поле, будто природа решила сэкономить на волосах и перенаправила все ресурсы на его упрямый характер. Он знал: лысина — не болезнь, но для женского взгляда — приговор. Поэтому освоил искусство начёса: боковые пряди тщательно перекидывались через темечко, закреплялись лаком «Мега-Фикс» и выдерживали даже ветер с Балтики.
Обедал он всегда в столовой №3 — скромное заведение при НИИ, где знали всех: кто любит борщ без капусты, кто крадёт чужие ложки, а кто третий год сидит за одним и тем же столиком у окна. И вот однажды там появилась она.
Высокая, с тёмными кудрями и взглядом, от которого Петров чуть не подавился котлетой. Она двигалась легко, будто не касалась пола, и садилась за дальний столик, доставая из сумки книгу и пирожок с курагой. Петров влюбился мгновенно — не романтично, а по-настоящему: с болью в груди, сухостью во рту и навязчивой мыслью: «Она никогда не посмотрит на меня».
На пятый день он собрался с духом.
— Разрешите присоединиться?
Она подняла глаза. Взгляд скользнул по его голове — медленно, лениво, как будто оценивая старую мебель. Потом мягко сказала:
— Простите, я предпочитаю обедать в одиночестве.
Петров вернулся на своё место, чувствуя, как уши горят. «Она поняла. Увидела этот жалкий начёс. Догадалась, что под ним — пустыня».
Три недели он мучился. Потом отрастил усы — густые, как у царя Николая. Купил бейсболку с надписью «Brooklyn». Подошёл снова.
— Разрешите?
Тот же взгляд. Та же фраза. Только теперь — с едва заметной усмешкой.
«Разгадала. Опять разгадала!»
Тогда он пошёл дальше. В парикмахерский салон «Элит-Лук». Там ему подобрали парик — натуральный, из человеческих волос, цвет «тёмный каштан», плотность — как у тридцатилетнего. Пришлось побриться налысо. Под париком было душно, как в сауне, но он терпел. Купил новую рубашку — не розовую, нет, благородного бордового оттенка. Даже зубы отбелил.
Третья попытка.
— Разрешите присоединиться?
Она посмотрела. На секунду задержала взгляд. И снова:
— Простите, я предпочитаю обедать в одиночестве.
Петров сломался. Больше не мог. На следующий день он сел у дальней стены, лицом к стене. Коллеги шептались: «Смотрите, Петров в парике! И в бордовом… не иначе, как гей-клуб завёл». Он выбросил парик в мусорный бак. Решил: пусть видят. Пусть знают — я лысый. Но честный.
А Даша ходила в эту столовую уже два месяца. Не ради мужчин — ради пирожков с курагой. Мужчины, правда, липли регулярно: то «коллега с третьего этажа», то «знакомый друга», то просто «привет, красотка». Она отшивала всех одним и тем же: «Простите, я предпочитаю обедать в одиночестве».
Но в тот день всё изменилось.
Она увидела его — за дальним столиком, спиной к залу. Широкие плечи, прямая спина, и… лысина. Не стыдливая, не прикрытая начёсом или кепкой, а настоящая, смелая, блестящая под люминесцентными лампами. Как у Брюса Уиллиса в «Крепком орешке».
В ней вспыхнуло что-то давно забытое — трепет, интерес, желание подойти.
Она встала. Подошла. Сердце колотилось.
— Разрешите присоединиться?
Мужчина медленно обернулся. Глаза — уставшие, но добрые. На лице — следы недавней боли. Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время улыбнулся.
— Конечно. Только пирожок мой. С курагой.
— А у меня компот, — ответила она. — Делитесь?
Он кивнул. И в этот момент Петров понял: он всю жизнь прятал то, что делало его настоящим. А она — сразу это увидела.