Продолжение главы "Беатриче"
Все же после шумного мидтауна Парк был тихим, словно заколдованный, и захватывающе сильными показались его запахи. Трава такой мягкой и зеленой, что хотелось лечь на землю. И множество цветов, и перелетающие с ветки на ветку птицы, и перебегающие им дорогу любопытные белки, - все это он видел не раз, и вся эта сказочная красота наводила на него грусть, и желание лечь на землю усиливалось с каждым шагом.
- Вы кого-нибудь любите? - вдруг спросила Даша спокойно-наивным голосом.
- Ты имеешь в виду женщину? - уточнил он.
- Да.
- Это слишком сложный вопрос. Оба ответа будут верными и неверными одновременно.
- Вы когда-нибудь встречали кого-нибудь, кто любил бы кого-то? Однажды мне пришла в голову мысль, что любви нет и не может быть, а есть только мечта о любви. Я бы не стала говорить об этом с другим человеком, но вы ведь художник, с вами можно об этом говорить, правильно?
Она вдруг странно взглянула на него, и он подумал, что удивлен смелости ее слов.
- Как в той сказке Оскара Уайльда про розу и соловья, - продолжала она, - Есть лишь мечта о любви, которую культивируют все художники. Вы знаете это стихотворение Бодлера - Плавание? В переводе Цветаевой… Мне оно ужасно запомнилось. Там есть такие слова: так старый пешеход, ночующий в канаве, вперяется в мечту всей силою зрачка, достаточно ему, чтоб рай увидеть въяве, мигающей свечи на вышке чердака…
- И все же не достаточно, - сказал он. - Иначе все мы не отправились бы в это плавание на край света. Больше всего я люблю эту строчку из Плавания: о, ужас, мы шарам катящимся подобны!..
- Значит, вы именно это чувствуете?! - спросила она, но явно не ожидая ответа. - И по-вашему, отправляться в это путешествие было бессмысленно?
- Бессмысленно? Можно сказать, что да, и все-таки единственным оправданием становится для нас искусство, - он улыбнулся, а она смотрела на него завороженно, - Если мы сами не способны увидеть великую мудрость и совершенную красоту в наших творениях, то, возможно, ее увидит там кто-то другой. И тоже отправится на край света, чтобы увидеть эту красоту своими глазами. Его ждет разочарование, но на смену ему придут другие.
- Так значит, вы тоже думаете, что жизнь бессмысленна и пуста, и что никогда ничего не изменится и не произойдет, даже если уехать на край света?! И никогда не исполнится мечта?! Останется недостижимой? И все только иллюзии любви? Самообман?
- Я не могу говорить о других, - сказал А., в этот момент они шли по каменному мосту через пруд, и он остановился посередине, доставая новую сигарету, - Но моя жизнь вряд ли изменится когда-либо. Ты, наверное, хорошо знаешь, как мучительно однообразие.
- Очень хорошо.
- Однообразным может стать даже вечное изобилие, - сказал он, глядя на белоснежное здание отеля Плаза на том берегу, похожее на неприступный замок, и пирамиды и башни небоскребов на фоне сочно-голубого неба… - У меня есть все, чего можно было бы хотеть, но нет того, о чем мечтают художники. Все же мир спасет красота, как ты думаешь? Мне всегда казалось так - мир спасет красота. Меня еще в детстве пронзила эта фраза... Мой друг спросил меня, знаю ли я, что значит быть художником. Художник видит красоту там, где ее никто не замечает. Может быть, там, где ее нет и быть не может. Но она появляется на его картине, она существовала только в его воображении, но он перенес ее в материальный мир, чтобы ее увидел кто-то другой. Мы - как боги. Подобны богам, которые создают миры. Всё же мучает нас один и тот же пустынный пейзаж с неприступной башней в середине. Модильяни уничтожил все свои ранние картины. Он хотел, чтобы до нас дошли лишь совершенные. Я уверен - он считал себя величайшим художником. Ценил свои собственные картины больше, чем все остальные существующие. Больше, чем всю историю изобразительных искусств. Вот что подводит нас всех. Стремление подняться еще выше, оставить остальных внизу. Самолюбование. Иногда оно выражается как ненависть к себе и своему искусству, но это то же самое. Мы слишком любим самих себя. Когда Модильяни был ребенком, он мечтал лишь увидеть великие картины и дворцы, в которых они хранятся. Затем он захотел стать одним из них, одним из тех таинственных творцов, о которых люди сочиняют легенды. Но позже он понял, что на самом деле ему недостаточно просто равенства с великими. Он захотел быть величайшим художником.
- То же самое можно сказать о тебе? - спросила она, и он обратил внимание на то, что Даша первый раз обратилась к нему на ты, и, похоже, сама этого не заметила.
- Конечно, нет, - улыбнулся А., - Моди и правда стал величайшим в истории. Все художники это признают. Я сегодня видел свои картины в Моме. Завтра откроется моя выставка. И только сегодня я понял, как мне хотелось всегда увидеть их там. И внезапно они понравились мне больше, чем раньше. У меня есть целая бесконечность, чтобы добраться до совершенства. Мне кажется, что я проживу очень долгую жизнь. Мне хочется, чтобы мои картины становились лучше. Но странным образом… со временем… картины, которые я написал в России нравятся мне больше, чем те, которые я написал здесь. Прежде всего - одна… Особенность этого портрета в том, что изображенная женщина любила меня, в отличие от других.
- Откуда вы это знаете? - ее голубой серьезный взгляд стал, казалось, еще жестче, чем когда-либо раньше.
- Она умерла, - ответил он и сделал шаг в сторону, направляясь с моста, и Даша последовала за ним, - Я закончил портрет и она выпрыгнула с балкона спящая, во сне. Звучит как какая-то сказочная история. Четыре года я жил прежней жизнью и каждая маленькая деталь окружающего мира мне напоминала о ней. Я так часто видел ее во сне, никогда не понимая, что она умерла, и стал думать, что эти сны будут сниться мне всегда. Я уехал из того города, в котором мне все напоминало о ее смерти, и отдал ее портрет тому, которому он понравился. И я больше не вижу ее во сне. Я знаю, что она любила именно меня, потому что она любила мои картины.
Он замолчал, перед ними было Восточное шоссе, рассекающее Парк, по нему мчались желтые такси, медленно тащились уродливые тележки с туристами и проехала одна запряженная усталой белой лошадью черная карета.
- Я, наверное, поеду домой на такси, - вдруг сказала она и взглянула на него так, что он понял, как ей хочется, чтобы он не захотел расставаться с ней, и в то же время она знает, что этот разговор не может дольше продолжаться, и в нем нет никакого смысла, поэтому лучше им попрощаться. - Я могу поймать прямо здесь, пешком слишком долго идти...
- Твой дом на какой улице? - спросил А., спокойно глядя в ее глаза, в которых видел смятение, неуверенность и скрытые желания.
- Тридцать улиц отсюда, - ответила она, как будто оправдываясь, - Я просто так сказала, что вы можете меня проводить. Слишком долго идти!
Они стояли на обочине дороги, около одинокого деревца. А. посмотрел особенно внимательно в ее глаза, в ее лицо, и почувствовал желание дотронуться до него рукой, и она вздрогнула, делая шаг назад - как будто поняла его мысли. И он убедился окончательно в том, что больше всего на свете она сейчас хочет, чтобы он остановил ее и не дал ей уехать, но из гордости никогда не признается. И он знал, что может за несколько минут уговорить ее встретиться снова, позвать к себе в мастерскую, предложив написать ее портрет. В этот момент его совсем не волновала мысль об Анне. Он смотрел в лицо этой незнакомой девочки, не знающей жизни, и мечтающей о ней, и думал о том, что она так особенно красива именно потому, что так мало знает. И понимал, что если не отпустит ее сейчас, то совершит преступление. Преступлением было бы вырвать ее из того мира, в котором она так прекрасна. И мысль эта лишь увеличивала желание сделать это. И вспомнились ему слова Джулиано: это удовольствие тебе пока еще незнакомо.
- Нужно перейти дорогу, - сказал он.
- Здесь нет перехода! - ответила она, черными зрачками голубых глаз глядя на него, и на почти детском лице появилась яркая розовая краска, - Я поймаю на этой стороне.
- Если поймать на той стороне, тогда тебя повезут через Парк, красивой дорогой, - и он, крепко взяв ее за локоть, нарушая правила, пресек шоссе быстрым шагом, затем поднял руку, чтобы остановить кэб.
И немедленно желтая машина притормозила около них. Как будто прыгая в пропасть - так Даша посмотрела на это такси и протянула руку к двери, но он опередил ее. Она села в машину и ее последний обращенный к нему взгляд был совсем не таким, как прежде - в нем было отчаяние и никакой надежды.
В последний момент он увидел, что она до конца не верила в то, что он позволит ей навсегда исчезнуть.
И желтое такси умчало ее на северо-запад, сквозь Парк. И он пошел следом по обочине шоссе.
Он шел по Парку очень долго, петляя по аллеям, проходя под арками, пересекая ручьи, поднимаясь на огромные камни, пока не почувствовал сильную усталость. И часто мысли его возвращались к образу девушки в теннисных туфлях. Он думал о том, что когда Модильяни встретил Жанну Эбютерн, ей было именно семнадцать лет, и о том, что семнадцать лет - это так мало, так ужасно мало. Он сравнивал ее с Анной и Юлией, понимая, что рядом с ними она выглядела бы еще моложе. И о том, как теряют они свою красочную молодость, и как были бы оскорблены, если бы увидели его с ней. Размышлял, как не похожа Даша на своих сверстниц-моделей Джулиано. Высокие, ярко накрашенные, надушенные, в ярких платьях - рядом с ней они выглядели бы смешно и нелепо, как молодящиеся старухи. Пришла мысль, что и он уже не так молод, как привык думать, для нее он человек из другого мира - из даунтауна, где торжествуют наркотики и полигамия, вечный праздник каждую ночь. Он вспомнил, какой соблазнительно-преступной была мысль завлечь ее в свою мастерскую. И подумал, что его настоящее даже отдаленно не напоминает прошлое, а покинутый северный город кажется невероятным видением, полузабытым белезненно-прекрасным сном, который нельзя вернуть, о котором можно лишь с болью помнить. Но мрачные воспоминания о том туманном призрачном городе, разрезанном темными каналами, где так много заброшенных зданий, и в старых садах растут дикие цветы и травы, эти воспоминания таяли при свете жгучего нью-йоркского солнца. Он стоял на берегу озера, поросшего кувшинками, затянутого тиной у берега, наблюдая за лодками, рассекавшими зеленовато-синюю воду, затем поднял глаза на башни на западе, и Нью-Йорк вдруг показался ему настолько реальным, с такой силой он почувствовал запахи этого континента, и цвет предзакатного неба напомнил ему о том, что под ним ему предстоит жить всегда, всегда блуждать по этому Парку, всегда гулять по этим симметричным улицам, жить вечно в этом каменно-стеклянном городе.
И отчетливая мысль о том, что эти цветущие деревья, склонившиеся над водой, и озаренные закатным солнцем башни - есть не картина рая на земле, а ужасный адский пейзаж, мучительно красивый… Эта мысль показалась ему простой и ясной в этот момент, и он понял, что потерял безвозвратно те сны и воспоминания, и та девушка на портрете, в синем бархатном платье, с высокой прической, с бокалом шампанского в руке - любила его так давно, много жизней назад, так давно, что он уже не может представить ее рядом и вообразить ее голос и взгляд, обращенный прямо к нему.
Он подумал, что следует ехать домой и медленно, устало направился через Строберри Филдз к западному выходу. Перейдя улицу, идущую вдоль Парка, А. оказался прямо напротив Дакоты, на том самом месте, где когда-то стоял на ледяном ветру, дожидаясь Джона Леннона, его убийца. Отсюда так хорошо была видна огромная черная арка, та самая. Он остановился, не спеша ловить машину, и некоторое время смотрел на арку безотрывно, и думал о смерти. Темнота потянула его, так сильно ему захотелось войти в эту арку и забыть обо всем. И он вспомнил, как Леннон говорил, что умереть - это тоже самое, что пересесть в другое такси, и эта мысль вернула его обратно, и он даже еле-заметно улыбнулся, снова слыша звуки проносившихся мимо машин и восторженные голоса людей, глазеющих на Дакоту.
Сев в такси, он выключил рекламный экран, полностью открыл окно и закурил сигарету. Мелькали улицы, залитые золотым светом умирающего низкого солнца, машина ехала, не сворачивая, все время вниз, лица людей всевозможных национальностей проносились перед его глазами, мужские и женские, довольные и несчастные, самоуверенные и подавленные этим величием столицы мира. И снова он подумал о том, что все эти люди, и он сам, и этот водитель-индус в огромной оранжевой чалме, все они находятся сейчас здесь, в аду. Но кто-то - там, в глубине, в темных недрах Манхэттена, а кто-то на поверхности - катается в лодке по искусственному озеру, гуляет по искусственному лесу, глядит на многобашенный предзакатный город с высоты одной из них или проносится в такси по его улицам, разглядывая лица прохожих, не понимающих, где на самом деле они находятся. Мидтаун за окном сменился Вест-Виллиджем.
Здесь не было уже тех раздраженно-самодовольных толп, теперь он видел лишь молодые веселые лица людей. Привычная картина - ветвистые деревья, узкие улочки, низкоэтажные разноцветные домики, маленькие фонтаны и скверы, где нет ни одной свободной скамейки, музыканты почти на каждом перекрестке. Он любил свой нижний Манхэттен отчаянной преступной любовью.
И вдруг ему вспомнился маленький сад на шестой улице, втиснутый между домами, который он изобразил на картине Paradiso, самый красивый сад на земле, и захотелось опять оказаться в нем. Еще он подумал о том, что следовало бы пригласить на выставку смотрителя и отдал команду водителю, и тот, не сказав ни слова в ответ, повернул налево, они проехали по Гринвич авеню, свернули на восьмую улицу (проехали мимо его мастерской), а когда перед ними возник зеленый вечерний Томпкинс Сквер Парк - на право по авеню Эй, затем налево по шестой, и между Би и Си он приказал таксисту остановиться и подождать секунду. Он уже понял, что увитая плющом высокая калитка заперта. Подойдя ближе, он убедился в этом, разглядев большой висячий замок. С грустью он взглянул сквозь решетку на недоступную красоту, стоя в лучах последнего солнца.
Таксист повез его обратно в Вест-Виллидж. Солнце как раз растворилось в реке на западе, и сумерки уже ползли с востока, и в аду начиналось веселье, и открытые двери, и огромные окна баров призывно манили в свою темноту. На Сэйнт Маркс было так много людей, что он порадовался - не нужно идти сквозь эти потоки. С тоской он вспомнил, как жаловался Голди на то, что в Ист-Виллидже все больше народу (он так и не видел его с тех пор, и сейчас тоже у желтого ресторанчика стояла лишь компания возбужденных молодых туристов). И подумал о том, как жил весь июль прошлым летом в полном одиночестве, не желая для себя ничего больше. И так отчетливо вспомнил слова Голди о той, с которой он советовал ему не заговаривать и не пытаться догнать, если однажды она встретится ему на этих улицах, и вспомнил про белый паланкин и процессию в масках, и рассказ смотрителя о совершенной красоте, на которую он смотрел, боясь приблизиться. Все же это лучший рассказ, - подумал А., - лучшая история, и он был прав, что только смотрел на нее, и особенно прекрасно именно то, что однажды она исчезла.
Он щедро одарил индуса чаевыми, неспешно поднялся по лестнице, открыл дверь ключом и увидел Анну в центре комнаты у стола - она ставила в вазу с водой букет вперемешку белых и розовых роз, одетая в мятно-зеленое длинное шифоновое платье с прозрачными рукавами, на шее - нитка красных бус. Она посмотрела на него радостно, и затем улыбка появилась на ее лице. Она стала расспрашивать о том, что он делал. Анну очень заинтересовал тот факт, что он давал сегодня утром интервью, и вообще она с каждым днем все больше внимания уделяла разговорам о выставке.
Он пошел в спальню, чтобы принять душ и переодеться, и втайне от Анны принял сразу много кокаина. Затем он предложил ей пойти поужинать где-нибудь, но сказал, что прежде ужасно хочет просто полежать пятнадцать минут на кровати. Он лег на постель. Он слышал, как бьется его сердце от кокаина, быстро бьется, но он давно уже привык к этому и перестал ощущать кокаин как страшный наркотик, теперь он был ему так хорошо знаком, что это состояние отсутствия физических потребностей стало естественным. Ему ничего не хотелось. Он подумал про Джулиано, но даже их совместное веселье показалось ему безрадостным, хоть он и знал, что стоит лишь услышать его голос - и тоскливое чувство на время исчезнет, но как только он останется снова один, без Джулиано, печаль вернется. Он вспомнил девушку в теннисных туфлях, ее внешность ему так отчетливо запомнилась, хоть он почти не имел возможности внимательно разглядеть Дашу. В ее одежде, в ее резких, но легких движениях была очаровательная простота и соблазнительное очарование нетронутой природы. Он почти чувствовал запах ее кожи и волос и открыл глаза, напуганный реализмом этого образа. Он подумал о том, что ему не следует думать о ней и размышлять на тему, как встретиться с ней еще раз. Найти ее вряд ли возможно. Затем ему стало смешно от мысли, что она сама может отыскать его, особенно зная о выставке в Моме, и следовательно, зная его имя. Но потом он вспомнил, каким был ее взгляд, обращенный к нему из такси, когда он закрыл дверь и желтая машина тронулась с места. И решил, что она ни за что не станет искать новой встречи с ним - для нее это было бы невыносимо унизительно. И тогда он понял, что эта девушка ужасно понравилась ему. Он прислушался - в квартире стояла умиротворяющая тишина (Анна читала книгу, лежа на диване в гостиной), с улицы прилетали ночные запахи и звуки, уже совсем стемнело, и в комнате тоже сгустился приятный мрак.
А. потянулся на постели, встал, принял еще больше кокаина, чем в прошлый раз, надел черные узкие прямые джинсы, синие конверсы, белую майку и синий пиджак и вместе с Анной отправился ужинать в новый ресторан европейской кухни, открывшийся неподалеку. К этому моменту, прожив год в Гринвич-Виллидже, А. посетил все рестораны, бары и кафе вокруг своего дома. Это давно стало обыденностью, но с Анной все было совсем иначе - она очень любила ходить ужинать вместе с ним, да и вообще идти по улице. Она входила в ресторан с надменным видом, а когда садилась за стол напротив него, то вся расцветала от удовольствия, чувствуя обращенные взгляды неудачливых женщин и завистливых мужчин. За ужином она все время возвращалась к разговору о завтрашнем дне, и он не противился обсуждению, но мысленно был далеко от Анны и ресторана, в котором находился. Ему вспомнились слова Джулиано о том, что на некоторое время Анна защитит от других женщин, и это рассмешило его, он чуть не выдал себя. Анна была по-прежнему привлекательна, красива, и образ ее был цельным, ярким, и ему бы ни за что не хотелось отпускать ее. Ему нравилось ее присутствие в его жизни, и он не верил в ее смирение с тем, что в его мастерской она может встретить другую женщину.
Этой ночью он спал глубоким сном и утром увидел нечто необычайное, после чего очнулся. Ему приснилась его мать, в мире снов она была весела и одета в темный дорожный брючный костюм (какого у нее никогда не было) и выглядела молодой, как в его детстве, он взял в руки ее чемоданы (такие красивые кожаные чемоданы он видел здесь в Нью-Йорке), он был очень рад увидеть ее, но не знал, что сказать. Они находились на каком-то вокзале, но главным в этом сне было ее лицо и ее голос, и она говорила ему, что приехала, потому что очень хотела увидеть выставку, но просила его не думать, что она собирается мешать его жизни здесь. Затем прибавила:
- Как жаль, что ты так редко вспоминаешь обо мне.
И в этот момент он открыл глаза. Ужасное чувство одиночества захватило его. Он повернул голову и увидел в лучах утреннего солнца, пронзающего малиновые шторы, темные кудри Анны, разбросанные по подушке, голые плечи и руки. Ее лицо было спокойно, и казалось, что ей снится какой-то прекрасный сон о вечной застывшей в пространстве красоте. Но ужасной была мысль о том, что нельзя разбудить ее сейчас, рассказать свой сон и спросить, что ей снилось, так как в этом нет смысла. И все эти разговоры друг с другом бессмысленны, и даже разговоры с Джулиано. Расскажите мне какую-нибудь новость, - вспомнил он слова Печорина. В мире Джулиано, то есть в моем мире, - подумал А., - ведь я принял именно его мир, здесь появляются только новые женщины и рестораны, все остальное неизменно.
Из памяти со временем сотрутся черты тех, чье время давно ушло. И картины будут проданы. Портрет Лизы следует вернуть обратно Джулиано. Он опять обратился мысленно к увиденной во сне матери, которая умерла так давно (теперь он понял это - так давно), но была живой в его сновидении. И думал он о том, что привык к не требующей ответа полной любви, в которой жил до того момента, пока не уехал от нее в тот призрачный сумрачный город. Ведь это она сказала ему тогда, в далеком детстве: мир спасет красота. И что всю жизнь он требовал от людей восхищения, сам не понимая этого. Он и правда не мечтал никогда об успехе своих картин. И теперь, оказавшись обладателем судьбы, о которой так многие грезят, он утратил иллюзии и осознал свое истинное отношение к себе - этот успех он принимает как должное. И эта мысль была мучительной. Это чувство похоже на чувство вины, но на самом деле, - подумал он, - не является им.
Он опять крепко заснул, и снова увидел сон. Он стоял на углу Сэйнт Маркс и авеню Эй, около желтого ресторана и прикуривал сигарету Голди, которую он держал в ужасных пальцах с длинными спирально завивающимися бледно-желтыми ногтями.
- Я умер, А., - сказал Голди, и глаза его блеснули агатово-черным, - Я разгадал загадку.
Он очнулся опять и снова заснул, и увидел толпу ярко и модно одетых людей, в которой находился. И все спрашивали его, как он в действительности относится к смерти девушки с бокалом шампанского. Люди не казались заинтересованными, у них были безразличные американские лица с фальшивыми эмоциями. В этот момент слева от него оказалась Лиля и зашептала, что он обязательно должен рассказать им то, что они просят.
- Неужели тебе не жаль их?! Если не скажешь - они так и не узнают!
А. очнулся в третий раз и решил больше не засыпать, но вскоре вновь скользнул в царство снов - и приснились ему нарисованные на глине пятиконечные звезды. После этого он поднялся тихо, довольный тем, что не разбудил Анну, и, взяв с собой кокаин, отправился на террасу. Когда она проснулась, удивленная, то весело сказала:
- Похоже, ты все-таки хоть немножко волнуешься из-за выставки!
И он предпочел с улыбкой согласиться. Вскоре он заметил, что в действительности нервничает Анна. Особенно волнительной стала атмосфера в квартире ближе к вечеру, когда он ответил на звонок Захры и сказал ей приходить к нему домой через час, подтверждая намерение идти на выставку втроем.
Когда прозвучал звонок домофона, А. ел голубику из небольшой белой пиалы, лежа на диване одетый в черное , его матово-черный пиджак висел рядом на стуле. Анна красилась перед зеркалом в ванной. На ней было темно-зеленое платье, которое она купила специально для этого вечера.
- Я открою, - сказала она уверенным, кажущимся спокойным голосом.
Когда Анна открыла дверь, на пороге возникла Захра в точно таком же темно-зеленом платье. Несколько секунд они трагически молчали. Они были даже похожи друг на друга, обе темноволосые, стройные и не слишком высокие. Так и должно быть, - подумал А, - Такое частое совпадение.
- Я надену другое, - сказала Анна и, пропустив Захру в квартиру, ушла в спальню.
Захра улыбнулась ему, и в этот момент зазвонил телефон А., он, поставив на кофейный стол голубику, взглянул на нее в ответ с совершенным вежливым безразличием, вставая с дивана и предлагая ей жестом сесть.
Звонил Джулиано.
- Как ты себя чувствуешь, мой мальчик? - услышал А. его мягкий вечно-веселый голос.
- Я чувствую себя хорошо, - сказал А. почти серьезно, - Ты придешь?
- Конечно. Но я приеду позже. Сегодня такой вечер, ты уже выходил на улицу сегодня?..
- Нет, еще нет...
- Ты поймешь, когда спустишься вниз и вдохнешь этот воздух! - сказал Джулиано со спокойной убежденностью, и было в его голосе еще что-то таинственное… - В такие ночи, какая будет сегодня, я обязательно встречаю ту, которая будет следующей в коллекции… Сегодня я встречу Беатриче!
- Значит, ты приедешь один? - улыбнулся А.
- Да, мой друг. Ты будешь с двумя красивыми женщинами, а я буду один. Теперь все наоборот! - веселился Джулиано, - Совершенно искренне говорю - если бы я не собирался жить вечно, сделал бы тебя своим наследником, мой мальчик! Я уверен, лет через десять - у тебя будет гарем, как из мечты Гвидо!
А. искренне весело и легко смеялся.
- Но если серьезно, - продолжал Джулиано, - то отделаться от привычки иметь рядом женщину почти невозможно. Но есть верный способ. Это как с наркотиками. Нужно приучить к этому кого-то другого, а самому просто наблюдать, как он страдает.
- Неужели ты действительно хочешь бросить?! - сквозь смех проговорил А.
- Конечно, нет! Как ты мог подумать! - ответил он своим обычным возмущенно-веселым голосом. - Думаешь, я устал от жизни на Манхэттене? Так думают все. Но я никогда не перестану собирать коллекцию. Просто они не так часто встречаются, нужные мне бабочки.
В этот момент в дверях спальни появилась Анна в том почти прозрачном бледно-розовом платье, в котором он увидел ее на вершине небоскреба. Казалось, это было так давно.
- Извини, Джулиано, мне нужно развлекать Анну и Захру, - сказал А., - Но на счет твоей коллекции… Если бы я опять стал свидетелем того, о чем ты говоришь, то мне было бы сложно спокойно наблюдать из-за этой твоей уверенности, что все всегда повторяется, которой ты меня заразил. Я до сих пор иногда вспоминаю Йолин. Я даже видел ее во сне.
- Неужели чувство вины? - удивленно-серьезным голосом спросил он. - Тех, кому ты жжешь крылья, тебе не жаль, ты о них не думаешь. Но при этом тебе жаль Йолин. Все потому, что она ни в чем не виновна перед тобой. Тебе она не обещала умереть, если останется одна. Кстати, неужели ты до сих пор не требуешь от женщин никаких признаний? Не отвечай. Я знаю, ты не хочешь слышать неправду. Ты не веришь в их любовь. Но ведь ты видел портреты из бархатной коробки! Ты видел их лица! Разве в их глазах не читается одно и то же желание? Одно и то же чувство.
- Я видел это на каждом портрете, это правда, - задумчиво и серьезно ответил А.
- Йолин не любила меня, но в тот момент, когда смотрела на меня… тогда, в самом начале… я поверил ей, как и каждой из них. Более того, ты увидел в ее лице на фото то же, что видел я. Разве это не значит, что она действительно любила меня, но только в тот момент? Так же и все женщины в твоей жизни. Все они любили тебя. Но, к сожалению, их любовь не бесконечна, если они не отказались от жизни без тебя. И все же, каждая секунда длится вечно, мой друг. Увидимся в Музее.
А. отложил в сторону телефон. Взглянул на двух своих женщин, сидевших рядом на диване, а они смотрели на него. Он улыбнулся и сказал, что включит музыку. Он вспомнил, что Захра говорила когда-то, что любит Уитни Хьюстон и включил ее. Первой заиграла I wanna dance with somebody. Он вышел обратно в гостиную с пакетом кокаина. Захра взглянула на него радостно, Анна с беспокойством посмотрела на кокаин и сказала:
- Я тоже буду.
Пока Уитни пела о том, как хочет танцевать с кем-то, кто ее любит, он сделал им всем по две пары дорожек на черном кофейном столе и ответил на звонок Лили (услышав, что он до сих пор дома, она стала мягко требовать, чтобы он срочно приехал), он сказал, что они уже спускаются по лестнице, после чего решил выйти купить шампанского (так как чувствовал, что этого ему не хватает).
Больше всего он любил предзакатный Манхэттен, такой, каким увидел его сейчас, выйдя на крыльцо. Знакомая улица, залитая вечерним солнцем. Деревья, клумбы, кадки с цветами, вечная безмятежность. Маленькая деревня в центре огромного мегаполиса. Только красота этого мира волновала чувства А. так сильно, что он ощущал бесконечность. Но в красоте таилась страшная загадка. Он давно заметил ее, но не мог разгадать. Красота напоминала ему о смерти.
После приема кокаина сигарета, которую он курил, шагая знакомым маршрутом к алкогольному магазину, казалась невыносимо вкусной. Он бросил ее на тротуар недокуренной у крыльца магазина и протянул руку к двери, и в этот момент длиннобородый нищий с разноцветными глазами попросил у него сигарету.
А., как всегда, с удовольствием, протянул ему пачку, вспомнив о тех бездомных питерских попрошайках, которые принесли ему успех, и стал доставать кошелек, чтобы дать ему денег.
- Мне не нужны твои деньги, - сказал старик с разноцветными глазами, - Я живу в нематериальном мире. И ты слишком глуп, чтобы понять это. Ты думаешь, что в жизни тебе повезло больше других. И у тебя есть все. Молодость, деньги, женщины и успех. На самом деле ты горишь в аду.
Он проговорил все это грубо и враждебно, но, увидев улыбку на лице героя, вдруг рассмеялся, показав гнилые зубы
- Почему ты не куришь свою сигарету? - спросил А.
- Я приберегу ее, чтобы угостить свою смерть, когда она придет, - ответил старик, и в его разноцветных глазах нельзя было увидеть его душу.
- Может, она захочет выпить?
- Возможно, - с достоинством сказал он. - Вероятно, ей понравится Jack Daniel's.
А. кивнул и зашел в магазин. Когда вышел обратно на улицу, нищий все еще был неподалеку. Отдав старику угощение для той, которую он ждет, с бумажным пакетов в руках (в нем было две бутылки шампанского), он уже сделал два шага к дому, когда попрошайка громко сказал:
- Умереть не так просто! Запомни это! Я молю ее каждый день, но она не приходит! Каждый день, но она не приходит! Каждый день, но она не приходит!
- Значит, это все тот же самый день! - сказал в ответ ему А.
- Тот же самый день! Тот же самый день! - крикнул, кивая, нищий старик.
Взглянув последний раз на несчастного сумасшедшего, А. повернул за угол. Свои собственные слова напомнили ему о полковнике Аурелиано Буэндия. И он вообразил его старым и злым, каким сделало его тщеславие, ожидающим, сидя около дома, того момента, когда мимо пронесут гроб с его телом.
Тот же самый день, - вертелась мысль в его голове. Бесконечная вереница совпадений. Если каждый твой день похож на предыдущий, то не значит ли это, что и все последующие будут точно такими же, и ничто никогда не изменится и не произойдет? Остается только убивать время. Делать маленькие золотые рыбки. Он растапливал золото опять и снова делал из него рыбок. Так же художники рисовали поверх своих картин, не имея денег на новый холст. Не для того, чтобы кто-то увидел и оценил. Просто, чтобы потратить время. Исчезнуть.
И вспомнилась концовка одного из стихотворений Блока: как страшно всё! как дико!.. дай мне руку, товарищ, друг!.. забудемся опять…
Эти слова подходили к пейзажам того города, покинутого города, и были такими чужими здесь, под золотым небом Манхэттена, на котором застыли легкие розовые облака. И все же именно теперь он понял их смысл, и они как нельзя лучше описывали красоту этого вечера. Он не чувствовал того особенного воздуха весны, о котором говорил ему Джулиано.
Зайдя в квартиру (I’m your baby tonight! - пела Уитни Хьюстон, и ее голос он услышал еще на лестнице), он удивился тому, что ни Анны, ни Захры не было в гостиной, но тут же различил их голоса, доносившиеся из спальни.
- Что вы там делаете? - спросил он и заглянул туда.
Оказалось, у Захры сломалась застежка на одной из туфель, и они теперь подбирали ей другие туфли из коллекции Анны (по счастливому совпадению, у них был один и тот же размер). Забавно было смотреть, как они сплотились за время его отсутствия. Наркотики объединяют, - подумал он.
Он проверил телефон - там было три пропущенных от Лили, открыл шампанское и разлил по бокалам, девушки вышли из спальни, причем Захра с благодарностью смотрела на Анну, а та сейчас взглянула на А. совсем по-новому. Она как будто только теперь заметила, с кем в действительности живет все эти дни. Хотя нельзя было с уверенностью сказать, что же она увидела в нем в этот момент. Но она посмотрела на него с восхищением. Как будто не верила своим глазам.
Они приняли кокаина, быстро опустошили свои бокалы, А. взял с собой кокаин и сразу три трубочки (пока он отсыпал порошок, Анна с Захрой в последний раз посмотрели на себя в зеркало, по очереди, совершив это как магический ритуал), а когда они вышли на крыльцо, дал им по сигарете и зажег свою. С зажженными сигаретами они сели в такси и домчались до мидтауна за несколько минут. Увидев его, Лиля лишь вздохнула с выражением полного счастья на лице, Кристина сказала:
- На тебя невозможно злиться. Я заранее все прощаю тебе.
Брижит взглянула со спокойной уверенность и сказала:
- Победителей не судят…
А. хотел отправиться к фуршетному столу, но его окружила пишущая пресса, фотографы, знакомые и незнакомые люди. Он долго отвечал на их вопросы, ища возможности вырваться и уйти. Вдруг он услышал деловой голос Брижит:
- Все ню были проданы еще в начале выставки. В эту минуту почти все картины разобрали, два натюрморта осталось еще. Поздравляю.
Захра услышала, что ее ню проданы и засияла от радости. И она, и Анна были поражены происходящим, несмотря на то, что так готовились и ждали этого вечера. Они не пытались разговаривать с А. (тем более что ему приходилось говорить с другими) и выглядели надменно-счастливыми (он мельком посмотрел на обеих всего один раз). Анна еще иногда переглядывалась с подругами в толпе (он выдал ей кучу приглашений накануне), и эти вызывающе-одетые молодые белые женщины выглядели потрясающе гармонично здесь, в обществе богатых, ищущих ощущений людей. Все они в этот вечер нашли себе кого-то на эту ночь, за исключением той, которая все еще мечтала о мужчине, который когда-то проводил с ней каждые выходные, слушая ее рассказы и покупая ей алкоголь, но так и остался загадочным недостижимым совершенством. Она вернулась домой, где ее дожидалась няня и спящий ребенок, который любил ее так сильно, что просыпался каждое утро с мыслью о ней, и легла спать в надежде, что тот исчезнувший не дотронувшийся до нее человек увидит ее этой ночью во сне.
Была на выставке и Лайма, одетая в самую дорогую свою одежду. Но А. так ее и не заметил. Она взволнованно выглядывала из толпы, пытаясь поймать взгляд нашего героя, но безуспешно. Она держала в секрете от подруг и в первую очередь Анны, что знакома с А., рассчитывая занять ее место, и все последние дни (с тех пор как получила пригласительный и узнала о том, что тот человек, самый обычный, с которым она пошла в ресторан от скуки, вытянул счастливый билет) она внушала себе, что он все эти месяцы мечтал о ней и не мог забыть, и в этот вечер бросится к ней через толпу и будет умолять о встрече, а через месяц женится на ней. Когда она поняла, что он ее не замечает и так и не заметит, она решила совершить самоубийство - выброситься из окна этим же утром. Но вместо того, чтобы покинуть Музей, она заговорила с человеком, который стоял рядом, и вскоре ушла вместе с ним.
Это была по-настоящему успешная презентация. Люди не спешили уходить, пили шампанское и громко разговаривали, обсуждая живопись и искусство в целом. В среднем зале, где располагались ню, их столпилось больше всего.
Полная луна освещала каменно-стеклянный остров этой ночью. И когда она поднялась над зловеще светящимися башнями Манхэттена, бледно-голубая на бархатно-черном небе, и стала видна через идеально-прозрачные от пола до потолка окна белоснежного Музея, похожего на волшебный дворец пустоты, тогда к его входу подъехала черная машина и из нее вышел Джулиано, одетый во все черное, и на всех его тонких красивых пальцах были кольца с драгоценными камнями.
Но в этот раз даже присутствие Джулиано было ему безразлично, хоть он и с радостью заметил в толпе его темную фигуру и смеющееся лицо с черными, знакомыми, полными таинственного веселья глазами. Его кудри небрежно торчали в разные стороны.
Если бы кто-нибудь спросил А. во время этой выставки, что он чувствует, то он бы ответил, что не чувствует ничего. Но то и дело взгляд его притягивали собственные картины, ужасно-яркие на этих белых стенах. Неужели у меня такие яркие краски? - подумал он. И вспомнил, что когда-то, давным давно, хотел писать только мрачные темные картины.
Наступил момент, когда он решил бежать с выставки. А. взглянул на портрет Лизы, возвышающийся над толпой. Как он жалел в этот момент, что тогда, бесконечно давно, когда писал этот портрет, не сказал ей смотреть прямо на него, а вместо этого приказал смотреть куда угодно. На луну, на небо или на воду, синим потоком утекавшую за горизонт. И она стала смотреть на луну.
Он сбежал от обступивших его женщин и мужчин, никому ничего не сказал, сел в такси и назвал домашний адрес. Ночь лишь начиналась, и он долго ехал через трафик мидтауна, а затем пробки Вест-Виллиджа, и сотни желтых машин лихо нарушали правила и подрезали друг друга, громко сигналя. Все, как и он, стремились в даунтаун, в самый низ, туда, где можно с легкостью потеряться в пьяной яркой толпе, где все веселятся так, будто это последняя ночь в жизни.
Но А. знал, в отличие от них, жаждущих урвать хоть одну ночь, что его следующая и все остальные ночи в его жизни будут именно такими - темными манхэттенскими и одинокими, даже если он не будет один.
Открыв дверь в квартиру, он услышал голос Уитни Хьюстон. Она пела о вечной любви. А. выключил музыку, принял кокаина, проверил телефон (там было множество звонков) и написал Анне сообщение, после чего совсем отключил телефон, скурил косяк, и ему захотелось найти то стихотворение Блока, о котором он вспоминал сегодня на закате. Он взял с полки книгу его стихов, открыл наугад, и перед ним были те самые слова:
Миры летят. Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз.
А ты, душа, усталая, глухая,
О счастии твердишь, — который раз?
Что счастие? Вечерние прохлады
В темнеющем саду, в лесной глуши?
Иль мрачные, порочные услады
Вина, страстей, погибели души?
Что счастие? Короткий миг и тесный,
Забвенье, сон и отдых от забот...
Очнешься — вновь безумный, неизвестный
И за сердце хватающий полет...
Вздохнул, глядишь — опасность миновала...
Но в этот самый миг — опять толчок!
Запущенный куда-то, как попало,
Летит, жужжит, торопится волчок!
И уцепясь за край скользящий, острый,
И слушая всегда жужжащий звон, —
Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
Придуманных причин, пространств, времен...
Когда ж конец? Назойливому звуку
Не станет сил без отдыха внимать...
Как страшно всё! Как дико! — Дай мне руку,
Товарищ, друг! Забудемся опять.
А. взял лист бумаги и написал записку для Анны, в которой говорилось, что он ушел в мастерскую. Взял ключ от мастерской, отсыпал половину кокаина в другой пакет и положил во внутренний карман пиджака, а в другой карман - половину имеющейся травы, завернул в бумажный пакет непочатую бутылку виски, взял книгу стихов Блока и отправился в Ист-Виллидж.
Он шел сквозь веселую толпу, думая о том, что говорил ему о любви Джулиано. Он вспоминал те полные пафоса песни, которые тот так любил слушать. Эта музыка была так красива, что не возникало сомнений в искренности слов, раскрывавших ее смысл. Божественный голос Боно, божественный голос Фрэдди и других богов - голоса грешников в аду. Эта фраза напомнила ему того, кто сказал ее. Франц Кафка. Думая о нем и о всех тех, кто умер в безвестности, кто прожил свою жизнь так одиноко и однообразно, он каждый раз спрашивал себя: не лучше ли было бы и ему отказаться от бессмысленных мечтаний и материальных удовольствий? Докуда дорастешь, о древо кипариса живучее?..
На Сэйнт Маркс было так многолюдно, что он с трудом протиснулся сквозь толпу, чтобы пройти к ступенькам, ведущим к темной с медной ручкой двери в его английский подвал.
Не зажигая света, он включил Йена Кертиса.
- Instincts that can still betray us… A journey that leads to the sun… Soulless and bent on destruction… A struggle between right and wrong… - послышался мрачный и низкий, но такой молодой голос, мрачнейший из всех прекрасных голосов, - You take my place in the showdown… I'll observe with a pitiful eye… I'd humbly ask for forgiveness… A request well beyond you and I… Heart and soul... one will burn… heart and soul... one will burn… An abyss that laughs at creation… A circus complete with all fools… Foundations that lasted the ages… Then ripped apart at their roots… Beyond all this good is the terror… The grip of a mercenary hand… When savagery turns all good reason… There's no turning back, no last stand… Heart and soul... one will burn… heart and soul... one will burn… Existence well what does it matter?.. I exist on the best terms I can… The past is now part of my future… The present is well out of hand… The present is well out of hand… Heart and soul... one will burn… heart and soul... one will burn… one will burn... one will burn… heart and soul... one will burn…
А. еще долго слушал его музыку, не включая свет, лежа на новеньком черном диване, пахнущим мебельным магазином, который стоял слева от входа, под окнами, выходившими на Сэйнт Маркс (он приоткрыл все окна, чтобы до него доносились звуки и запахи ночи). Мастерская была почти пуста, не считая находившейся в углу маленькой кухни с зеркально-черными поверхностями, деревянного кофейного стола около дивана и деревянных пустых стеллажей вдоль одной из стен. Он пил свой виски со льдом (он вспомнил про Анну со странным чувством, когда нашел лед в морозилке), и принял очень много кокаина и курил по очереди то косяки, то сигареты. Большую часть времени он просто лежал на диване, и лишь иногда вставал, ходил по огромной пустынной комнате, подходил к окнам, выходившим в тихий сад во дворе, затем к тем, из которых была видна и слышна улица. Постепенно люди расходились, оставляя после себя кучи мусора: обертки, стаканы, недоеденные куски. На исходе ночи бары стали закрываться - с грохотом работники опускали железные расписные створки. Последние пьяные компании с дьявольскими криками проходили мимо его тайного убежища, ловили такси и уезжали. К рассвету Ист-Виллидж совсем опустел. А. выключил музыку и стал читать Блока. Прочитав весь цикл Страшный мир, он заснул. Но ему казалось, что он просто лежит на диване, наблюдая за тем, как его мастерская наполняется прозрачным золотым светом солнца.
Он очнулся от того, что кто-то постучал в дверь.
- Это я, - услышал он голос Анны.
Он тут же встал и открыл дверь. Анна была одета в карминно-красное платье длиной до колен и зеленый жакет с рукавами три четверти, туфли цвета персидский синий с ярко-зелеными каблуками были на ее стройных загорелых ногах. Она выглядела невероятно жизнерадостной, но спокойной, и смотрела на него с осторожностью и интересом, в руках была сумка и множество разных пакетов. Она спросила, разбудила ли она его, и получив утвердительный ответ, уже входя в мастерскую, спросила, один ли он, А. ничего не ответил, и, так как она немедленно поняла по обстановке, что и ночью он, скорее всего, был один, то стала радостно болтать о вчерашней выставке и его исчезновении, раскладывая по местам принесенные предметы. В том числе она сказала, что нисколько не обижена тем, что он бросил ее вчера на выставке, потому что он бросил при этом и Захру.
- Какой-нибудь поганый гад на твоем месте обязательно из принципа свалил бы с Захрой, просто чтобы продемонстрировать свое отношение, - говорила Анна.
Они приняли кокаина вместе и он, получив от Анны чистое белое полотенце и только что купленное ею мыло ручной работы, отправился в душ. Он оставил дверь приоткрытой и слышал, как она тихо напевает что-то, шурша пакетами, заполняя кухонный шкаф стаканами. Ее присутствие нравилось ему. Он подумал о том, как грустно было бы проснуться одному и пойти завтракать одному и знать, что никто не ждет тебя и не думает о тебе. Все же он понимал, что это было бы правильно - жить одному. Но слишком сильно страдал от своего одиночества, поэтому иллюзия, которую создавала Анна, была ему необходима.
Одевшись в свежую одежду, он принял еще кокаина, а она отказалась, они выкурили косяк и отправились завтракать в соседнее кафе с маленькой террасой.
После А. предложил вернуться в мастерскую и посвятить этот день работе над ню. Весь этот день ему постоянно звонили, он то и дело откладывал кисть и палитру. Анна молчала.
Вечером они отправились на вечеринку к Кристине. В такси А. решил позвонить Джулиано и поговорить о выставке, но тот не взял трубку.
Следующая неделя пролетела для А. незаметно, и в то же время тянулась очень долго. Один день он полностью провел вместе с Лилей: стараясь угодить ей (из благодарности, так как она несколько лет платила за его жизнь), он ходил с ней по магазинам, позволяя покупать вещи для себя, в основном мебель для мастерской, а за ужином (он привел ее в ресторан, расположенный в одном из небоскребов, откуда открывался вид на огненный город) она вдруг сказала ему, что он стал другим человеком.
- Я поняла это, когда ты зашел вместе с двумя девушками.
- Для Манхэттена это обычное дело, - враждебно отвтеил он.
- Я надеюсь, ты не живешь с ними двумя одновременно, А.? - уточнила с серьезным лицом Лиля.
- Если бы даже жил с двумя, - пожал плечами А., - Это так важно?
- Извини, милый, но я не понимаю этого, - сказала она, - Давай оставим этот разговор. Я зря его начала. Я просто хотела тебе сказать, что ты действительно очень изменился. Ты сам помнишь, каким ты был? И я даже не говорю о том, каким ты был пять лет назад. Вспомни, каким ты был всего год назад. Когда приехал сюда. Теперь ты стал другим. Тебя не отличить от жителей Манхэттена! Такое ощущение, что ты жил здесь всю жизнь! И это очень хорошо, это прекрасно! Не думай, что я в чем-то осуждаю тебя. Ты должен жить только так, как тебе хочется. Такой художник, как ты, имеет право жить как угодно. Нужно было бы даже относиться к людям еще более пренебрежительно… Я серьезно. Это на них очень действует. Они тут же бросаются служить. Все люди, у которых есть деньги, это знают. Теперь у тебя будет много денег. И на днях выйдет Нью-Йоркер с материалом о тебе. Этот город принял тебя одного - из всех современных русских художников! И тебе даже тридцати еще нет! Это же та самая американская мечта. Здесь это любят. Они готовы молиться на тех, кто осуществил эту мечту. Я уже не говорю о том, что теперь в России все узнают о тебе. Мы на вершине мира!
И она с улыбкой взглянула на распростертый внизу город. Он взглянул на черное небо, на котором из-за тысячи огней Манхэттена не видны были звезды.
- Я уверена, Лиза хотела именно этой жизни для тебя.
Раздался громкий звук разбившегося вдребезги бокала - услышав это имя, он нечаянно дернулся и рукой столкнул его со стола. Она сделала вид, что не обратила на это никакого внимания, и пока официант убирал осколки, продолжала весело говорить о его неотвратимой известности.
И действительно, как только Лиля улетела в Россию, вышел новый номер журнала The New Yorker (Анна прибежала домой, держа его в руках, с горящими глазами), где была большая статья о нем, озаглавленная “Русский реализм на Манхэттене” и его большое интервью; рецензия на выставку появилась и в газете The Village Voice (которую он любил покупать и листать, почти ничего никогда не читая, и вдруг он наткнулся на самого себя), и во многих других печатных и интернет-изданиях, но главное - маленький бесплатный журнальчик, рассказывающий о культурных событиях в городе, который лежит стопками в ярком боксе почти на каждом нью-йоркском перекрестке, у касс в тысячах дели и на подоконниках в кафе, посвятил почти весь номер теме “Десять молодых художников Нью-Йорка”, и вышел с фотографией А. на обложке и большим материалом о нем (он занимал в журнале столько же места, сколько информация об остальных девяти).
Брижит сказала в телефонном разговоре, что некоторые люди из числа ее знакомых, которые очень любят покупать произведения искусства, и которые купили его картины, сказали ей, что не против купить что-нибудь еще, когда у него появятся новые работы. И еще сказала, что другие художники, которым она делала персональные выставки в МoMA, чаще всего после этого исчезают в безвестность. О них пишут в газетах, их картины кое-как покупают, ведь на Манхэттене деньги ничего не значат, главное - хорошо провести время, но потом о них все забывают, и хозяева картин прячут их в чулане, или вешают в комнаты для гостей, чтобы не видеть их больше никогда.
- Твои картины, А., вызывают настоящую одержимость в людях! - сказала она, - Они хотят обладать ими, иметь у себя и никому не показывать. Коллекционеры - люди страстные. Они будут предлагать тебе огромные деньги.
Всеми его делами в Нью-Йорке, связанными с продажей живописи, теперь официально занималась Кристина. Лиля сложила с себя все полномочия - ему больше не нужна была ее помощь. Всем остальным (то есть домом) занималась Анна, по-прежнему отказываясь облегчить свою жизнь и нанять какую-нибудь мексиканку для уборки (она снова бросила кокаин). В его квартире появилось множество новых предметов (Анна непрестанно что-то покупала), и в мастерской тоже. Но еще прежде, чем туда привезли купленную с Лилей мебель, он успел написать ее пустой, заполненной солнцем.
Он закончил изображение Анны. На этом ню она стояла у двери на террасу, задумавшись, положив руку на ручку двери. Через дверь светило солнце.
Увидев завершенную работу, она сказала:
- Похоже на того художника… Модильяни.
- Что за абсурд? - оскорбился он. - Знаешь, что значит Моди?
- Нет, - испуганно ответила Анна.
- Это значит - Проклятый. Он сам так себя называл.
- Ну и что?..
- Ничего, - ответил А. и отвернулся от нее.
- Ладно, я больше никогда не буду говорить про Модильяни, - благоразумно решила Анна.
После этого она спросила, будет ли он писать ее еще, и он ответил согласием.
- Я хочу, чтобы эту картину кто-нибудь купил за большие деньги! - весело сказала Анна.
И покупатель нашелся немедленно - направляясь в мастерскую, А. встретил Томаса Райта, они разговорились, и тот спросил, можно ли взглянуть на картины. Увидев портрет Анны, он сразу сказал:
- Я куплю ее за любые деньги.
- Тридцать тысяч, - тихо сказал А.
Этой ночью (это была ночь с пятницы на субботу, он сидел у себя в мастерской, у открытой двери в цветущий дворик, в котором плавал густой мрак, и курил косяк), через семь дней после выставки, вдруг раздался телефонный звонок от Джулиано.
- Как ты, мой мальчик? - спросил он.
- Куда ты пропал, Джулиано?! - радостно воскликнул А.
- Я все расскажу. Я уже иду к тебе, - смеясь, ответил он.
- Я в мастерской, на Сэйнт Маркс, - сказал А. и добавил точный адрес.
- Я буду через две минуты.
Ровно через две минуты Джулиано постучал в дверь. Он был одет в черные джинсы, черные конверсы и темно-бордовую майку-поло с белым воротником и красной полоской по краю. В руках у него была завернутая в бумажный пакет какая-то бутылка. Но все это ускользнуло от внимания А., так как его чрезвычайно поразило другое - Джулиано выглядел слишком молодым. Таким молодым, как будто они с А. примерно одного возраста. При этом он по-прежнему излучал таинственную змеиную мудрость и злое веселье, такими же черными были его кудри и глаза, и нельзя было сказать, что во внешности его вообще что-либо изменилось, но Джулиано выглядел так же молодо, как и А.
- Пойдем со мной, - сказал Джулиано.
- Ты не зайдешь? - удивился А., который хотел показать ему картину, на которой он изобразил Анну, пока ее не забрал покупатель (она еще не высохла).
- Нет, пойдем со мной, я все расскажу тебе, но не здесь. Кокаин у меня есть. Возьми сигареты.
Заинтригованный А. положил в карман пачку мальборо лайтс и покинул мастерскую вместе с ним.
- Хоть начни рассказывать, - смеясь, просил А., шагая в сторону авеню Эй рядом с Джулиано, который бросал на него таинственно-веселые взгляды и улыбался, но ничего не говорил.
Было непривычно видеть его в Ист-Виллидже. Сразу вспомнился его рассказ о белом паланкине, встреча с которым произошла именно здесь - на авеню Эй, у Томпкинс Сквер Парка. Они шли сквозь уже редеющую, давно обгашенную (была глубокая ночь) толпу, повернули к Хаустон (А. недоумевал, куда же они идут), перешли дорогу и свернули на шестую улицу. На этом блоке им еще встречались люди (здесь были открытые бары, а ресторанчики уже закрылись), на следующем уже нет - пустая узкая улочка, заросшая цветущими, источающими сладкие ночные ароматы деревьями.
- Мы идем в твой райский сад, А., - сказал Джулиано, хитро взглянув на него из мрака. - Это лучшее место для того, чтобы рассказать тебе эту историю.
- Но он же закрыт! - уже догадываясь о его намерениях, прошептал А., они уже приблизились к заросшей зеленью высокой ограде.
- Тебя это останавливает? - с высокомерным удивлением сказал Джулиано.
И он с необычайной ловкостью вспрыгнул на ограду.
- Ты со мной? - послышалось сверху.
- Мы растопчем цветы!
Но было уже поздно - в этот момент Джулиано прыгнул вниз, почти беззвучно приземлившись прямо в гущу цветов по ту сторону ограды. И А., с ужасным чувством, вызванным мыслью о том, что наутро смотритель придет и увидит, что кто-то проник в его сад и разрушил совершенную красоту, тоже взобрался на ограду, а когда спрыгнул вниз, то почувствовал сильный пьянящий запах растений и преступное удовольствие.
- Good boy, - тихо сказал Джулиано, - Пойдем туда.
В полумраке сада А. не видел, куда указал он рукой, и просто последовал за ним вглубь, сквозь цветы и кусты, стараясь идти по тропинке, но ночью они были не видны, и он понимал, что их передвижение оставит большие разрушения, и слышал хруст ломающихся веток, и чувствовал нежные стебли и листья под ногами.
- Вот сюда, - сказал Джулиано и исчез.
А. спустился следом по каменным ступенькам, оказавшись в том укромном месте сада, примыкающем к не имеющей окон стене дома, окруженном кустарниками, закрытом сверху ветвистым деревом, где стоял каменный стол в окружении каменных диванов.
- That’s the place to be, - сказал Джулиано.
Здесь было так темно, намного темнее, чем в саду, что А. с трудом различал его яркие веселые глаза. Они посветили телефонами, чтобы сделать себе дорожки на листе бумаги, открыли бутылку виски, закурили по сигарете, сидя рядом на каменном диване. Отсюда видна была часть сада, глаза А. уже привыкли к темноте и теперь он не мог оторваться от созерцания ночной запретной красоты. Половина луны выплыла из-за черного облака в западной части неба, наполнив цветник голубоватым мягким светом.
- Ты не жалеешь, мой мальчик?
- Нисколько, - искренне ответил А.
- Я встретил Беатриче! Как и обещал тебе.
- В тот вечер?
- На твоей выставке! Она стояла около картины этого сада. И смотрела на нее, как завороженная. Я сразу понял, что никто не замечает ее, кроме меня. Это та красота, которую до меня еще никто не видел. And she was so exciting… И даже не догадывалась об этом. И не чувствовала, что я наблюдаю за ней. Это привело меня в такое состояние, что я отдал бы все, чтобы она оглянулась. И тогда я подошел к ней с бокалом шампанского. Если бы ты мог видеть, как она посмотрела на меня… Я не успел ничего сказать, потому что тут же к нам подошла ее мать. Такая шикарная блондинка, чем-то похожая на Юлию, но только намного старше. Лет сорока. Да, они ведь русские. Я, естественно, завел светскую беседу с матерью, сделав вид, что пытаюсь ее обольстить. Моя Беатриче стояла рядом с ней и молчала. А мать кокетничала изо всех сил и пригласила меня к ним на вечеринку, запланированную на следующий вечер. Я проговорил с ней целых полчаса. И все это время моя Беатриче стояла рядом, и я не разу не взглянул на нее, чтобы не вызвать подозрений и ревности у матери. Я только посмотрел на нее на прощание, когда они собирались уезжать с выставки. На следующий день я отправился на их домашнюю вечеринку. Они живут в Верхнем Ист-Сайде. Я был одет во все черное. И пришел один. Я нашел ее не сразу. Она стояла в углу террасы… У них терраса с видом на резервуар. Она смотрела на закат. И опять никто не замечал ее, и она тоже ни с кем не разговаривала, ни на кого не смотрела… It was so much sadness in her face, in her slender figure… У нее очень светлые прямые короткие волосы, открывающие шею и почти прозрачные синие глаза. Она выглядела так, будто она там пленница. Принцесса, которую заперли в башне из слоновой кости, чтобы оградить от нас с тобой. Я так давно искал и воображал ее. С момента смерти Йолин. И я подошел к ней медленно. И на этот раз она почувствовала мое приближение и обернулась. И я сказал ей, как она красива. Рядом никого не было, и никто этого не слышал. Но она ничего не ответила, только смотрела мне в глаза, не отрываясь. И я сказал ей… она уже знала, что я фотограф… что я целую вечность фотографирую женщин, и специализируюсь на обнаженной натуре… Ты ведь знаешь, я всегда говорю это, но в этот раз я ужасно боялся, что она мне откажет. И я сказал, что хочу сфотографировать только ее лицо. А она немного сощурила свои синие глаза и ответила, что не видела моих работ, поэтому не может дать согласие. Я предчувствовал такой ответ, поэтому сказал, что на мои работы она может взглянуть у меня дома. Я живу рядом с Вашингтон Сквер Парком. И буду ждать ее завтра в полдень под аркой. Краем глаза я уже видел, что к нам приближается муж ее матери. Отвратный старик! Известный архитектор. Не исключаю, что он женился на ней из-за моей Беатриче. Я видел, что он идет к нам, поэтому заблаговременно отошел, как только сказал ей про арку, таким образом, я не стал дожидаться ответа. Она ответила бы отказом, если бы я потребовал его. Я немедленно попрощался с матерью и ушел. Мне мерещилось, что она ни за что не придет. Но у меня был запасной план, конечно. Я знал ее адрес и знал, что у нее есть собака. Такая маленькая белая собачка. Я подкараулил бы ее, и настиг, когда она отправилась бы гулять с собакой в Центральный Парк. Но она пришла. I couldn’t believe my eyes! Она вышла из такси в конце пятой авеню, держа в руках собаку. И оглядывалась, ища меня глазами. И у нее были такие дикие глаза… И она увидела меня, опустила собаку на землю и подошла. И я, ничего не говоря, взял ее крепко за плечо… на ней было белое короткое платье, но оно полностью закрывало ее плечи… И провел ее под аркой. И она смотрела на меня… Не отрываясь, все время смотрела мне в глаза. И она сказала: “Кто-нибудь когда-нибудь отказывался от твоего предложения?” И я ответил, что этого никогда не случалось. И я повел ее в ближайшее кафе со столиками на улице, где мы всегда сидим с тобой, на углу. И стал расспрашивать ее. О ней самой. Никто никогда не задавал ей этих вопросов. Никто никогда не интересовался тем, кто она в действительности. И она рассказала мне о том, что все детство прожила в России, а потом объездила много стран вместе с новоиспеченным родственником и матерью, и большую часть времени живет в Филадельфии. Занимается environmental sculpture. Ей всего семнадцать лет. Она увлеклась изобразительным искусством совсем недавно, чуть больше года назад. Ходит на workshops к этому филадельфийскому старику, Исайе Зага, который покрыл мозаикой полгорода. Я знаю его. Он тоже когда-то жил на Манхэттене. Но сбежал. Спрятался в своем родном городке, в своем лабиринте. Он был монахом в молодости, а в критический момент жизни пытался отрезать себе гениталии. Так вот она учится у него. Его любимая ученица. Она рассказывала о себе сначала с недоверием, но когда я начал расспрашивать о ее любимых картинах, она вся преобразилась. Она сказала, что в Русском Музее, где она была однажды, ей больше всего запомнился Айвазовский. Его Лунная ночь. В Лувре ее поразил Босх и Разбитый кувшин Греза. Еще она любит де Кирико, Уайета, Дерена, Малевича, Кандинского, Шагала и Миро. Она говорила об их картинах так, будто они принадлежат ей. Кстати, она купила твою картину. Райский сад. Она сказала, что твои пейзажи нравятся ей больше остальных работ. Я расспрашивал ее не меньше часа. Когда она сказала, что ей понравились твои пейзажи, я не стерпел этого и, попросив счет, предложил ей подняться ко мне и посмотреть на то, что делаю я. Какой испуганной она сразу стала!.. Ее кожа стала еще прозрачней… И лихорадочный румянец появился на щеках. Но я все предусмотрел. Чтобы создать нужную атмосферу, я позвал предварительно к себе трех моделей. Они валялись в моей гостиной. Когда она увидела их, то сразу стала ужасно неприступной. И в глазах появилась оскорбленная холодность. И, оставив собаку с моделями, я повел ее в свою спальню, вернее - в дрессинг рум. Но сначала она не поняла этого, и когда я завел ее в свою белоснежную спальню, она посмотрела на меня так, что я думал, что немедленно схвачу ее. Но я открыл дверь в дрессинг рум, и увидел, как она разозлилась сама на себя за этот испуг… И я показал ей свою коллекцию. Она долго рассматривала портреты, а я сидел совсем рядом… И она сказала, что все они одинаково красивы, и она не может выделить среди них ту, которая была бы лучше остальных. И я спросил ее, согласна ли она стать частью моей коллекции. И она сказала: “Ты хочешь сделать это сейчас?” И я отвел ее обратно в спальню и сделал фотографию. Посветишь телефоном?..
А. достал телефон, и Джулиано сделал им по две пары дорожек на белом листе. К этому времени А. уже давно понял, что его Беатриче - это та самая девушка в теннисных туфлях. Он осознал это, когда его друг сказал, что она русская. Но предчувствовал еще раньше. Луна скрылась на западе. Теперь они находились почти в кромешной темноте. Из нее на А. смотрели жгуче-темные глаза, и тихим сладкозвучным голосом соблазнителя, Джулиано продолжал свой рассказ:
- И она тут же собралась уходить, представляешь? Но я сказал, что в одиночестве она не найдет дорогу обратно и навечно затеряется в моих комнатах. И я первый раз увидел ее улыбку, А. В ее лице столько несвойственной женщинам серьезности. Казалось, что она вообще никогда не смеется и не улыбается. И я сел на подоконник, и она села в метре от меня. Между нами было просто огромное пространство… И я зажег косяк, который заранее сделал и положил на подоконник. И она отказалась курить его вместе со мной. И сказала, что никогда не курила марихуану, и что ей говорили, что когда человек принимает наркотики первый раз в жизни, то ведет себя неадекватно. Но я сказал ей, что это случается с людьми, которые скрывают от себя свои желания. Марихуана просто лучше чем сигареты. И она сказала, что крадет у мамы сигареты, и взяла из моих рук косяк. И тогда я спросил: “Are you a virgin? Am I right?” И она ответила, что это не мое дело! И я смотрел на нее и точно знал, что никто никогда не прикасался к ней. Я спросил, есть ли у нее друзья, и она ответила, что у нее нет друзей в Америке, но с мамой у нее дружеские отношения. Она вообще была очень привязана к матери. И я попытался сесть ближе к ней, и она немедленно вскочила и объявила уже совсем решительно, что ей нужно уходить, потому что прошло уже много времени, а она сказала дома, что идет гулять с собакой в Парк. И я спросил, пойдет ли она завтра в Музей Современного Искусства вместе со мной. Она так посмотрела на меня, и ответила, что туда она пойдет с удовольствием. И я записал ее имейл, чтобы отправить ей ссылки на тех художников, о которых я ей рассказывал в кафе. После этого я приблизился к ней, чтобы передать косяк… она стояла, прислонившись к стене… Взяв его из моих рук, она внезапно прикоснулась ладонью к моей груди и сказала: “Не стой так близко”. Она хотела оттолкнуть меня, но у нее не хватило сил!.. Если бы ты мог знать, что я почувствовал, когда она дотронулась до меня… И мне пришлось сделать несколько шагов назад, и я сел на кровать, напротив нее. И некоторое время просто смотрел на нее, разглядывал ее, она не двигалась с места, и опять ее лицо изменилось в улыбке, и она отвела взгляд в сторону. В этот момент зазвонил ее телефон. Она совершенно спокойно сообщила отчиму, подойдя к открытому окну, чтобы ему слышно было журчание фонтана во дворе, что она уже собирается идти домой. Я еще прежде заметил, что он слишком интересуется ею. Это такой мерзкий скрытный тиран. Казалось бы - что может случиться с молодой девушкой днем в Центральном Парке!? Нет безопасней места на земле. Все дело в том, что он волновался - кто-нибудь увидит ее и захочет забрать себе. Я спросил, нравится ли ей муж ее матери, и она ответила, что терпеть его не может. И вдруг добавила, что она заметила, как он дважды подглядывал за ней, когда она переодевалась. Я спросил, читала ли она Лолиту. И она засмеялась и рассказала, что читала, и что считает себя совсем не похожей на Лолиту, потому что та ничего не понимала и ей нравился Гумберт, а она давно все поняла и держит отчима на расстоянии. По ее мнению, он никогда не решится даже дотронуться до нее. Я не стал переубеждать ее. Мы-то с тобой знаем, что люди иногда способны на рискованные шаги - когда им невыносимо хочется обладать чем-то недоступным… Она говорила об этом как о чем-то незначительном, о том, что ее совсем не пугает, но я понимал, что на самом деле ее жизнь в его доме наполнена ужасом. И что она никогда никому кроме меня об этом не рассказывала. И тут она сказала, что собирается уехать учиться в Россию или куда-нибудь еще. Это было так наивно. Ведь ясно, что он не отпустит ее никуда. И я провел ее обратно в гостиную. Если б ты видел, как мои модели взглянули на нее! С какой ненавистью! Ты ведь знаешь, я никогда не прикасаюсь ни к одной из них, и это их мучает. Должно быть, они показались ей очень привлекательными и уверенными в себе. And she thought that I fuck them all. Они вернули ей собаку, и я спустился с ней на улицу и посадил в такси. Как мне не хотелось отпускать ее… Но мне пришлось это сделать. Я не спал всю ночь! Ты знаешь прекрасно, что если не спать весь день а потом всю ночь, а потом утром принять еще больше кокаина, чем ты принял ночью и днем, и пойти куда-нибудь, то будешь чувствовать себя почти неуязвимым. Она была одета в светлые джинсы, и конверсы, и в голубую рубашку с короткими рукавами. Она выглядела слишком молодой рядом со мной, и все вокруг обращали на это внимание, и смотрели на меня с осуждением, это было так восхитительно, но она этого не замечала. Она не смотрела ни на кого, кроме меня. После Музея я пошел с ней в Центральный Парк. Я много месяцев ходил туда, чтобы найти ее, но она была в Филадельфии… И все это время - в Музее и в Парке, мы говорили только об искусстве. Когда мы были уже на уровне ее улицы, она сказала, что здесь ей нужно повернуть, и потребовала, чтобы я не шел с ней до ее дома, так как она боится, что ее со мной увидит дорман или кто-то еще. И тогда я спросил, пойдет ли она завтра со мной в Метрополитен. Она улыбнулась… Она уже почти не боялась меня, потому что я ни разу не дотронулся до нее за все это время. Мы договорились встретиться на крыльце Метрополитена также в полдень. И тогда она вдруг спросила меня, очень смелым голосом, чего я хочу от нее. И тогда я приблизился к ней и прижал ее к себе, и сказал, что мне на самом деле нужно… И на эти три секунды она застыла, недвижимая... Но она не оттолкнула меня. И ничего не ответила. Посмотрела на меня своими диким невинными глазами и ушла, не оглядываясь. Когда стемнело, я написал ей в письме, что хочу услышать ее голос, и потребовал, чтобы она сказала мне свой номер телефона. И она отправила мне его без каких-либо комментариев. Я позвонил и она сразу же взяла трубку, и сказала, что не может разговаривать, и чтобы я не звонил ей больше и повторила два раза: “Я приду, я приду завтра…” И положила трубку. Она опоздала на пятнадцать минут. Я стоял на крыльце, в окружении толпы. И вдруг я почувствовал, что она где-то в этой толпе, и смотрит на меня, и разглядел ее, и она подошла ко мне. Она была одета в белый с зеленой вышивкой сарафан на завязках, и на ногах ее были римские сандалии. И вместо того, чтобы идти внутрь, я быстро повел ее прочь с крыльца, остановил такси и сказал водителю ехать к Вашингтон Сквер Парку. Она молча смотрела на меня, и ее глаза стали почти полностью черными. И я спросил, думала ли она ночью обо мне, и поцеловал ее плечо. И она ничего не ответила, только смотрела на меня. Она была уверена, что, выйдя из машины, я отведу ее к себе. Но я не собирался этого делать. Мы вышли, и я сказал, что не хотел быть в толпе вместе с ней. И повел ее вглубь Виллиджа. Ты ведь знаешь, в это время в Гринвиче совсем пусто. Все еще спят, или только просыпаются. И нам почти не попадались прохожие, и теперь все было по-другому - когда мы вышли из такси, я уже понимал, что она моя, я понял это, когда поцеловал ее плечо в машине, и теперь она была уже моя, и я дотрагивался до ее рук, лица, шеи волос, и она не сопротивлялась. И она спросила, много ли было женщин в моей жизни, и я ответил ей, что слишком много. Все, кого она видела в бархатной коробке. И она стала спрашивать, зачем мне все это нужно, зачем я преследую ее. Да, она сказала еще так: “What’s your plan, Juliano?” И она не улыбалась совсем! У нее были такие мрачные глаза. Жаль, что ты не видел. Как она была прекрасна… И я знал, что могу сделать с ней все, что хочу… Но ты ведь знаешь, мой мальчик, что я хочу любви. Мне не нужно было ее тело, мне нужна душа!.. Мне нужно было, чтобы она сказала, что любит меня. И я стал говорить ей, что я почувствовал, когда увидел ее первый раз, на твоей выставке, и что я пришел к ним домой на вечеринку только из-за нее, и если бы она не пришла тогда, когда я ждал ее под аркой, то все равно добрался бы до нее… И я сказал, что я думаю только о ней все эти дни, и не хочу никого другого. Но если она скажет мне сейчас, что хочет стать прежней и вернуться обратно сквозь арку в свой мир, то я отпущу ее, потому что мне нужна нематериальная любовь. И я сказал, что у меня есть все - кроме любви. И тогда она посмотрела на меня так, как будто я предал ее и разрушил ее мечты, и сказала уверенно и спокойно: “Take me to your apartment, to your bedroom.” Она не поверила мне, понимаешь? Она думала, что я хочу лишь один раз сделать это, только потому, что никто не делал этого с ней до меня. И выбрала меня только для этого. Но мне нужно было услышать, что она любит меня. И я сказал: “Tell me that you love me...” И понял по ее глазам, что в следующую секунду она ответит, что не любит меня, и я опередил ее и сказал: “Lie to me…” И я услышал то, что хотел услышать. И схватил ее за руку и отвел в свою квартиру, и когда я завел ее в спальню, она развязала тесемки сарафана, глядя на меня так спокойно, так мрачно… Увидев ее обнаженную грудь, я еще несколько секунд смотрел на нее, прежде чем напасть… И я сделал это! Все было в крови. И она тихо кричала от боли. Тебя завораживает вид крови? Это особенное зрелище… Потом я пальцами размазал по ее лицу кровь и поцеловал ее. И говорил что-то… Ее платье было в крови, совершенно испорчено… И она дрожала, и сказала, что чувствовала сильную боль… И я отвел ее в ванную, и смысл с нее кровь... Она еще сказал мне такую фразу: ”Juliano, I can’t take it anymore!” Но я сказал ей, что уже слишком поздно. А потом, после, казалось, у нее не было сил даже держаться на ногах… И по лицу текли слезы. Она сказала, что ей кажется, что она совершила ошибку. Она спросила моего мнения, и я ответил, что все совершают ошибки, но я не сожалею о своих. И я понимал, что прошло уже много времени, и скоро ей начнут звонить, и ей нужно ехать домой. И я спустился на улицу и купил ей другое, похожее на то, которое было на ней, платье. Ты, наверное, прекрасно понимаешь, как мне не хотелось отпускать ее. Тем более что она с трудом могла идти куда-то. В ее теле как будто не осталось никаких физических сил. Я надел на нее платье, и она уже волновалась о времени, и уже был один пропущенный звонок, но дойдя до гостиной, она сказала, что ей нужно подождать хотя бы десять минут, и только тогда она сможет ехать домой. Было сложно удержаться от того, чтобы не сделать с ней еще что-либо. И, знаешь, я сказал ей - Роберт Мэпплторп считал, что фаллос и цветок равноизящны. Когда я вышел с ней на улицу и ловил такси, то говорил, что люблю ее, и просил, чтобы она сказала опять, что она любит меня. Но она ничего не отвечала, и не хотела смотреть мне в глаза. Она уехала, и настояла на том, чтобы ехать одной, без меня. Весь вечер и всю ночь меня очень беспокоила мысль, что она не захочет больше встречаться со мной, или что ее родители все поймут. Но люди так невнимательны. Они слепы. Они видят только то, что хотят видеть. Я написал ей в письме, что опять буду ждать ее завтра в то же время на крыльце Метрополитен, это недалеко от ее дома. И она ответила, что придет, но написала, чтобы я ни в коем случае не звонил ей. В этот раз я увидел ее первым. Она стояла в толпе, и выглядела такой слабой, и оглядывалась, ища меня глазами… Она совсем не похожа на девушек ее возраста, не похожа на моих моделей, не похожа на женщин Манхэттена. Сразу видно, что она живет в Филадельфии. Еще бы - ей не давали никакой свободы, держали взаперти, как монахиню, разрешали общаться только со стариком, который пытался отрезать - на самом деле оторвать - себе гениталии, и примитивными американскими подростками. Посветишь телефоном?
- Так что было дальше, Джулиано?
Ночь была уже на исходе, и здесь, в Алфавитном городке, в этом самом темном и таинственном месте сада, стояла кажущаяся абсолютной тишина. Но вдруг послышались чьи-то приближающиеся голоса и шаги по улице. А. выключил телефон и они с Джулиано затаились. Мужчина и женщина остановились около ограды, и она громко сказала:
- Как я хочу попасть в этот сад! Но почему-то он всегда закрыт. Когда бы я ни пришла…
Он ничего ей не ответил, и они ушли. А. включил телефон, они приняли кокаина и Джулиано сказал:
- Ты хочешь знать, что было дальше? Я отвез ее к себе. Она ужасно боялась, дрожала. Она боялась опять почувствовать эту боль. После я сказал, что хочу видеть ее обнаженной. И отвел в спальню. О, это была незабываемая сцена! Она говорила, что не сможет вынести этого еще раз, и просила меня подождать хоть немного. И я пообещал ей, что не буду ничего делать с ней пока, а просто посмотрю на нее. И сказал ей жестоким голосом, чтобы она сняла платье. И она сняла платье. Когда я прикасался к ней, мне казалось, что она ощущает мои прикосновения как что-то обжигающее. Когда я снял с себя одежду, она смотрела на меня так, будто вся ее жизнь зависит от меня. Словно я обладаю всей полнотой власти на ней. Знаешь, она даже пыталась вырваться. И когда она стала умолять меня отпустить ее, я сказал, что этого слишком мало. В один момент я укусил ее за шею. Я признаю, что это был необдуманный поступок. Но я сделал это назло всему. Но они даже не заметили следов от укуса на ее шее. Перед тем, как отпустить ее домой… меня ужасно злило, что нужно отпускать ее, причем так скоро… я сказал ей, что если они заметят след от укуса, который станет очень ярким через несколько часов, то она должна смело сказать им, что это сделал я, и что все эти дни она встречалась со мной…
- Джулиано, она ведь учится в школе?
- О чем ты, мой мальчик! В нью-йорке возраст согласия - семнадцать лет. Будь ей меньше семнадцати! Имея таких друзей, каких имею я, можно не опасаться правосудия и нарушать все законы. Если не будет меня, кто станет подбирать женщин для их развлечений? Без меня они не смогут отличить красивую женщину от некрасивой. Им нужно мое одобрение. Если бы я каждый день принимал ванну из крови невинных младенцев, то мне бы и это сошло с рук, поверь мне. Но они ничего не заметили. Моя Беатриче ужасно хорошо умеет скрывать свои мысли и чувства. Но меня волновала не мысль о том, что они все узнают. Меня мучило только то, что она должна вернуться к этому архитектору, который ходит вокруг ее комнаты. И я сказал ей, что хочу, чтобы она все время была моей, и она ответила, что не хочет возвращаться домой, хочет остаться со мной, и что она любит меня. И я пообещал ей за ночь придумать план действий. И я придумал. Утром она приехала ко мне и я показал ей письмо, которое написал от ее имени, адресованное ее матери, в котором говорилось, что мерзкий старик приставал к ней, подглядывал и прочее, и что она, если нужно, обратится в полицию и расскажет об этом средствам массовой информации. Там было обвинение в адрес матери в том, что она была к ней безразлична и всегда думала только о себе, и оставляла ее на попечение маньяку, чтобы самой веселиться за его деньги. Дальше шла речь обо мне. Она сообщала, что уже несколько дней встречается со мной, и сегодня не вернется домой, и вообще не вернется никогда. Моя Беатриче дополнила письмо еще более жестокими обвинениями в адрес матери и, смеясь, отправила его. Естественно, через некоторое время шокированная мать позвонила ей, и она повторила все сказанное в письме устно, совершенно спокойно. Мать умоляла дочь вернуться. Я предвидел это, и моя Беатриче наотрез отказалась, она объявила, что придет завтра вместе со мной, и только для того, чтобы забрать некоторые свои вещи. Естественно, ее матери ничего не оставалось, кроме как принять это. Ты не представляешь, А., какой забавной была сцена, когда мы приехали туда. Я купил для нее черное платье, и тоже был весь в черном. И на платье был такой вырез, что след от укуса был виден всем очень хорошо. У нее ведь короткие волосы. Увидев меня, старик просто убежал и где-то спрятался. Мать притворно плакала и просила дочь одуматься, обещала ей полную свободу, предлагала отправить ее учиться в Россию или куда она хочет. Но моя Беатриче даже не отвечала ей. Когда мы зашли в лифт и двери закрылись... она воскликнула радостно, что счастлива быть свободной... Представляешь? И я тут же сказал ей, что это никакая не свобода. Что она моя, и принадлежит мне, и я сделаю с ней все, что захочу. И ей пришлось признать это.
- Так значит, она и сейчас у тебя? - спросил А.
- Конечно! - весело ответил Джулиано, - Она со мной уже вторую ночь! Я не могу оторваться от нее! Я пришел к тебе только потому, что она просила меня остановиться, и я не хотел слишком сильно пугать ее. Сегодня, после того как мы вернулись, когда опускались сумерки, я впервые дал ей кокаин. Она пыталась отказаться, но я заставил ее принять. Я уверен, что она сейчас не спит и ждет меня, стоя у окна. Я оставил ей кокаин и сказал, чтобы она приняла хоть раз без меня, чтобы разобраться с ним. Но я готов поспорить, что она не сделала этого. Она пытается оказать сопротивление, но это бесполезно. Она говорит мне: нет. Ты можешь представить себе?! Мне пришлось насильно раздвинуть ей ноги! Еще она сказала мне вчера ночью, что заметила, что мне больше всего нравится чувствовать ее боль. И я согласился с ней, но добавил: “This pain is called pleasure!” Думаешь, нам уже пора выбираться отсюда? Иначе солнечный свет настигнет нас, тайно проникших в запретный райский сад…
- Да, нужно уходить, - подтвердил А.
Они собрали свои вещички, включая почти пустую бутылку и стали тихо пробираться к ограде. Взобравшись на нее, А. увидел, что небо на востоке уже светлеет. В этот момент мимо проехало желтое такси, и там сидела пьяная компания, и кто-то из них весело крикнул, заметив, как двое спрыгнули на землю:
- Воры! Воры! Они украли райские яблоки!
Джулиано зажег сигарету и сказал:
- И ведь люди не так глупы, как хотят казаться.
Читать дальше...