Машины в пробке стояли мёртво. Не та, что ползёт по миллиметру в минуту, а та, настоящая, когда даже мотоциклисты перестают искать щели между рядами и просто глушат моторы. Борис был в четвёртом ряду от левого края, в своей привычной серой «Тойоте», и уже минут сорок смотрел в одну и ту же точку на заднем стекле впереди идущего «Кайена». Радио давно выключил — от бесконечных обсуждений «кто виноват в очередном кризисе» начинало сводить зубы.
Он потянулся к телефону, чтобы написать жене, что опоздает ещё сильнее, но экран мигнул сам — пришло сообщение от неё же.
«Буду поздно, у Маши день рождения, задержусь на кофе после работы. Целую»
Борис хмыкнул и убрал телефон в подстаканник и снова уставился вперёд.
И тут его взгляд случайно скользнул вправо.
В соседнем ряду, буквально в двух метрах от него, стоял чёрный «Ауди Q5» с тонированными стёклами, но переднее пассажирское стекло было опущено почти до половины. Оттуда доносился смех. Женский. Очень знакомый.
Борис сначала просто отметил этот смех как фон, как часть городского шума. А потом мозг внезапно сложил звук и силуэт.
Там, на пассажирском сиденье, сидела Катя.
Его Катя.
Волосы собраны в низкий хвост, тот самый бордовый шарф, который он подарил ей на Новый год, чёрная куртка нараспашку. Она смеялась, запрокинув голову, и касалась пальцами щеки мужчины за рулём.
Мужчина был не старше тридцати пяти, коротко стриженный, в тёмно-синей рубашке, рукава закатаны до локтей. Он что-то говорил, наклонившись к ней, и Катя снова засмеялась — коротко, счастливо, так, как давно уже не смеялась дома.
Борис почувствовал, как у него резко похолодели пальцы на руле.
Он не закричал, не выскочил из машины, не начал сигналить. Просто сидел и смотрел. Как будто смотрел кино, где главная героиня внезапно оказалась другой актрисой.
Пробка дёрнулась на полметра. «Ауди» тоже тронулась. Катя повернула голову и посмотрела прямо на него.
Секунда.
Две.
Её глаза расширились. Улыбка исчезла так быстро, будто кто-то стёр её ластиком. Она дёрнулась вперёд, что-то сказала водителю — резко, почти шёпотом. Тот тоже обернулся.
Борис увидел его лицо целиком.
Обычное лицо. Никаких особых примет. Просто мужчина, который сейчас смотрел на него с внезапным пониманием, что всё только что стало намного хуже.
Катя быстро подняла стекло. Тонированное. Почти чёрное.
Машина впереди снова остановилась. «Ауди» тоже.
Борис сидел неподвижно. В голове было странно пусто, как будто кто-то выключил звук и оставил только картинку.
Он не знал, сколько прошло времени — может, минута, может, пять. Потом пробка опять сдвинулась, уже заметнее. «Ауди» начала уходить вперёд, медленно, но уверенно. Катя не обернулась больше ни разу.
Борис включил правый поворотник, хотя поворачивать было некуда. Просто рефлекс. Потом выключил.
Через двадцать минут он каким-то образом оказался на парковке у своего дома. Не помнил, как доехал. Просто машина стояла, двигатель работал, а он смотрел на руль и не понимал, как приехал.
Телефон завибрировал. Сообщение от Кати.
«Боря, это не то, что ты думаешь. Пожалуйста, давай поговорим вечером. Я всё объясню».
Он прочитал. Перечитал. Потом ещё раз.
Пальцы сами набрали ответ:
«Хорошо».
И отправил.
Потом выключил телефон.
Вечер пришёл слишком быстро.
Катя вошла в квартиру в 21:14. Он знал точное время, потому что смотрел на часы на микроволновке и считал минуты.
Она сняла туфли, аккуратно поставила их на полку, повесила куртку и шарф. Всё делала медленно, как будто тянула время.
Борис сидел в кресле в гостиной. На столе стояла открытая бутылка красного и один бокал. Второй он даже не достал.
— Привет, — сказала она тихо.
— Привет.
Она прошла в комнату, остановилась посреди ковра. Руки сцеплены перед собой, костяшки побелели.
— Ты видел, да?
— Видел.
Катя опустила взгляд.
— Я не хотела, чтобы ты узнал вот так.
— А как ты хотела, чтобы я узнал?
Она молчала долго. Потом подняла глаза.
— Я не знаю. Наверное… никак. Я думала, что это… пройдёт. Что это несерьёзно. Что я просто… устала.
Борис кивнул, как будто соглашался с чем-то очевидным.
— Устала от чего?
— От всего. От того, что мы стали… как соседи. Ты приходишь, я прихожу. Мы обсуждаем, кто купит молоко и во сколько завтра вставать. И всё. Я перестала чувствовать, что я женщина. Я просто… функция. Которая готовит, стирает, напоминает про оплату коммуналки.
Он смотрел на неё молча.
— А с ним? — спросил наконец.
Катя сглотнула.
— С ним я снова стала… живой. Он слушает. Смеётся над моими глупыми шутками. Смотрит так, будто я красивая. А не так, будто я уже триста лет ношу одну и ту же пижаму.
Борис медленно кивнул.
— И давно?
— Четыре месяца.
Четыре месяца.
Он мысленно перелистнул календарь. Лето. Осень. Четыре месяца.
— И что теперь? — спросил он.
Катя сделала шаг вперёд, потом остановилась.
— Я не знаю, Боря. Я правда не знаю. Я люблю тебя. Но… я не хочу возвращаться к тому, что было. К той пустоте.
— А я? — спросил он очень тихо. — Я в этой пустоте тоже жил. И тоже устал. Но я не искал другой женщины.
Она вздрогнула.
— Я знаю. И мне от этого ещё хуже.
Повисла тишина. Долгая, вязкая.
— Ты хочешь уйти? — спросил он наконец.
Катя закрыла глаза.
— Я не знаю. Я боюсь. Боюсь, что если уйду — потеряю всё. А если останусь — потеряю себя.
Борис встал. Медленно подошёл к окну. За стеклом были огни ночного города. Обычные, равнодушные.
— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — когда я увидел вас в той машине… первое, что я почувствовал — не злость. Не обиду. А облегчение.
Катя резко вскинула голову.
— Облегчение?
— Да. Потому что наконец-то появилось объяснение. Почему ты уже четыре месяца смотришь сквозь меня. Почему мы говорим друг с другом как вежливые коллеги. Почему ты перестала смеяться над моими шутками, а я перестал их рассказывать.
Он повернулся.
— Я думал, что дело во мне. Что я стал скучным. Старым. Неинтересным. А оказывается — просто был не тот мужчина.
Катя заплакала. Без всхлипов, просто слёзы покатились по щекам.
— Прости меня, пожалуйста.
Борис долго смотрел на неё.
— Я не знаю, смогу ли простить. Но я точно знаю, что не хочу жить в доме, где меня жалеют.
Он прошёл мимо неё в коридор, взял куртку.
— Я поеду к маме на пару дней. Или в гостиницу. Не важно. Мне нужно подумать.
Катя сделала движение, будто хотела его остановить, но руки упали вдоль тела.
— Боря…
Он остановился в дверях.
— Когда будешь знать точно — напиши. Не звони. Напиши. Я прочитаю.
Он вышел.
Дверь закрылась тихо, почти беззвучно.
Катя осталась стоять посреди комнаты. Потом медленно опустилась на диван, обхватила себя руками и заплакала уже по-настоящему — громко, с надрывом, как плачут, когда понимают, что обратного пути, возможно, уже нет.
А Борис спустился на лифте вниз, вышел на улицу.
Ночь была холодной. Он поднял воротник куртки и пошёл вдоль дома, не зная, куда идёт.
В голове крутилась одна и та же мысль:
«Четыре месяца. Четыре месяца я жил с человеком, который уже не был со мной».
И самое страшное — он не знал, хочет ли он, чтобы это изменилось.
Потому что где-то глубоко внутри уже начал привыкать к мысли, что, возможно, и ему тоже нужна другая жизнь.
Не обязательно с другой женщиной.
Просто другая.
Он дошёл до круглосуточного кафе на углу, зашёл, заказал чёрный кофе без сахара и сел у окна.
Смотрел на проезжающие машины.
Думал о том, что завтра утром нужно будет забрать вещи.
Думал о том, что надо будет сказать родителям.
Думал о том, что, возможно, через год он будет сидеть в точно таком же кафе, но уже с чувством лёгкости, а не тяжести.
А может, и нет.
Он не знал.
И это незнание почему-то было самым честным чувством за последние несколько лет.