Приятно почитать об "отпетых, погибающих, беспомощных и нахальных".
Как бы мы не старались пустить пыль в глаза окружающим, это все о нас.
Хорошая новость в том, что простота и "бедовость", искусно описанная Довлатовым, может быть возможностью для искупления грехов.
Сажусь за данную рецензию, охваченная нетерпением высказаться. Вчера вечером (около 22) впервые взяла в руки работу Сергея Довлатова, доселе мной нечитанного, сегодня, около 11 утра, закончила чтение повести “Иностранка”.
Оказывается, многие именитые рецензенты Довлатова вроде Владимира Бондаренко считают повесть писательской неудачей. Очевидно, мои читательские симпатии не настолько взыскательны. Я с радостью добавлю свою позитивную оценку работы в знак памяти талантливого писателя.
“Действие повести разворачивается в русском районе Нью-Йорка, где обосновались представители «третьей волны» русской эмиграции”.
Это из Википедии.
В начале повести автор довольно иронично описывает сформировавшийся быт русских эмигрантов:
“Мы - это шесть кирпичных зданий вокруг супермаркета, населенных преимущественно русскими”.
Далее рассказчик, прототипом которого является сам Довлатов, коротко описывает биографию каждого из известных ему приезжих русских. Удивительно, но у Довлатова будто невольно получается писать так, что в каждой строчке присутствует доля комизма. Более того, создается ощущение, что этот «комический» язык - это нечто интимное, то, что понимаете только вы и писатель, благодаря чему произведение воспринимается как-то более «близко к сердцу». Как трогательно и справедливо выразился о нем его друг- Бродский: “Этот человек говорит как равный с равными о равных: он смотрит на людей не снизу вверх, не сверху вниз, но как бы со стороны».
Интересно, кстати, как понравились героям книги их описания? Я убеждена, что почти у каждого есть реальный прототип.
Так или иначе, создается ощущение, что все они в самом деле живут одной большой семьей.
Пока читала первую часть повести, не могла отделаться от постоянно всплывающего сходства между русскими эмигрантами в Америке у Довлатова и русскими эмигрантами во Франции у Жана Мишеля Генассии из “Клуба неисправимых оптимистов”. Однако у Генассии события разворачиваются на 20 лет раньше, да и истории у героев куда более мрачные.
В целом, меня крайне обаяла манера изложения Довлатова: какая-то она добродушно-едва уловимо-насмешливая. Да и личность самого писателя не может оставить равнодушным. Вы только послушайте.
В одной из сцен (повествование ведется от первого лица) рассказчик ведет беседу с главной героиней - Марусей Татарович.
«— Я, может быть, хочу дворнягу, а не попугая… — жалуется Маруся Татарович.
— Дворняга, — говорю, — у тебя есть». Кого рассказчик назвал “дворнягой”? Догадайтесь сами.
Мне также понравилась другая сцена:
“Мне пришлось сказать ему:
Есть кое-что выше справедливости!
<…> Так что же выше справедливости?
Да что угодно, - отвечаю.
Ну а если более конкретно?
Если более конкретно - милосердие”.
Здесь хочется выделить слово “милосердие”, кажущееся мне ключевым в установлении идентичности рассказчика. В то время как “женщины строго высказываются”, “мужчины обсуждают эту тему, весело подмигивая”, отношение автора к истории Маруси Татарович совсем иное. Он относится к ней с грустным сочувствием и пониманием; он говорит:
“Я люблю таких - отпетых, погибающих, беспомощных и нахальных. Я всегда повторял: кто бедствует, тот не грешит.”.
Перейдём же к истории Маруси, эмигрантке из Союза, дочери успешных родителей. Маруся дважды была замужем (судя по всему, к концу повести вышла в третий), дважды неудачно. Первый муж, Дима Федоров, был вполне образцовым семьянином, второй - Бронислав Разудалов, образец породы мужчин, за которых вообще не стоит выходить замуж даже тогда, когда он останется последним человеком на свете. Но, как пишет автор, на момент брака с Разудаловым “муж ей был совершенно необходим. Его следовало иметь хотя бы в качестве предмета ненависти”. Уже в эмиграции, будучи с ребенком, она пытается построить отношения с латиноамериканцем Рафаэлем.
А, кстати, зачем она эмигрировала?
В целом, трудно постигнуть психологию таких женщин, как “Муся”. Девушка со счастливым детством, без комплексов, по выражению самого рассказчика, почему-то испытывает неудовлетворенность в браке с надежным Федоровым, за то стойко терпит измены Разудалова и, в будущем, уже в эмиграции, Рафаэля.
Так или иначе, Маруся Татарович (почему-то, упоминая её имя, тут же хочется добавить фамилию) однозначно нетипичная гражданка с советской муштрой. В этом плане она разительно отличается от женщин советского воспитания, которые осуждающе кивают в её сторону. Замечает ли она их? Ей совершенно все равно, что думают о ней и женщины, и мужчины.
Тем не менее, по-настоящему достойными она, очевидно, считает людей в определённом смысле успешных, того же рассказчика, по повести -друга, она описывает так: “Ты посмотри на Серджио. Он - выдающийся писатель”, продолжая чехвостить Рафаэля добавляет: “Я десять лет была женой великого артиста, русского Синатры. Ты ему ботинки чистить не достоин” (Не будем забывать, что этот “русский Синатра” откровенно изменял ей, что, судя по всему, не мешает ей им гордиться).
Нельзя сказать, что Муся производит приятное впечатление. Лично меня приводит в уныние её инфантильность, бессодержательность, отсутствие стремлений. На что она уповает? На мужчин, которых сама же готова раздробить в порошок? На свою увядающую красоту?
Кажется, она в самом деле мало заботится о завтрашнем дне, во многом напоминая героиню романа Маргарет Митчелл - Скарлетт О’Хару, кредо которой было: “Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра”. Скарлетт - американка, Маруся - русская, однако, они сестрински схожи своим бессознательным апломбом, обе добровольные изгнанницы из мира благовоспитанных женщин, на которых смотрят слегка свысока их непрекращающейся красоты.
Их вроде и хочется пожалеть, как жалеет Мусю рассказчик, но, скорее всего, всех остальных такие героини пошлют подальше со своей жалостью. Они прекрасно справляются без неё, а вот без своих мужчин и создаваемых ими проблем справятся вряд ли.
Муся одновременно и сильная, и безнравственная, и потерянная, и уставшая от жизни и от себя самой. Образ, безусловно, реальный. Но ничуть не вдохновляющий.
Для меня настоящим героем произведения является Довлатов, с его “отпетостью”, “бедственным положением свободного художника” , безграничной эмпатией и милосердием, которое выше справедливости.
И да, “персонажи Довлатова горят значительно ярче, чем у Солженицына, но в куда более легкомысленном аду”.