Если бы жизнь была шоколадкой, то у Маргариты Аполлинариевны Белосельской отломили бы все кусочки с орехами и розовой помадкой, оставив голый, слегка залежалый пралиновый корж. В пятьдесят два года она подводила печальные итоги: муж сбежал к стройной бухгалтерше лет десять назад, сын жил в Питере и звонил раз в месяц по пять минут, карьера... какая, к черту, карьера?
Она была техничкой. Или, как теперь благозвучно писали в трудовом договоре, «ассистентом клининговых услуг». Звучало, как будто она раздает советы по уборке, а не отдраивает щеткой общественные туалеты в «Магните» и подъезды хрущевки на окраине их депрессивного городка.
Впрочем, Маргарита Аполлинариевна (или просто Рита для соседок) не унывала открыто. Она верила в карму, даже иногда пыталась медитировать для душевного равновесия и разводила на подоконнике фиалки, которые, как и она, цвели скромно, но отчаянно. Она была вежлива до мозга костей и к сожалению не ко времени интеллигентна. Сказать «нет» было выше ее сил. «Рита, подмени в четверг?», «Риточка, одолжи пятьсот до зарплаты?», «Маргарита, вы же такая чистюля, помойте заодно и наш тамбур...» Она мыла, подменяла, одалживала. А в ответ получала благодарный кивок и чувство, будто ее душа — это та же губка для пола, которую все отжимают и кидают в ведро.
...............
Роковой день начался как обычно: серое небо цвета мыльной воды, пронизывающий ветер и поход в тот самый «Магнит» за дешевой гречкой и сосисками «Эконом». Рита стояла в очереди на кассе, держа в руках корзину и думая о том, что к вечеру ломота в спине станет похожа на симфонию неудачливого композитора.
И вот он случился, Апогей Беспардонности. Сзади, пахнущий дешевым одеколоном и наглостью, возник мужик в куртке-«аляске». Лет сорока пяти, с телефоном у уха.
— Да я уже тут, стою! — орал он. — Щас прорвусь!
И он прорвался. Точнее, попытался втиснуться перед Ритой, грубо отпихнув ее локтем в сторону. Корзинка выскользнула из рук, банка томатной пасты покатилась по грязному полу с душераздирающим лязгом.
— Ой, извините, — автоматически, по привычке, выпалила Рита, нагибаясь за банкой. Ее лицо вспыхнуло.
Мужик даже не взглянул. Он уже деловито вытаскивал кассирше пятирублевую монету за пакет.
— Ты чо, бабка, тормозишь? Людей деловых задерживаешь, — бросил он через плечо, не глядя.
В этот момент в душе Маргариты Аполлинариевны что-то щелкнуло. Не громко. Тихо, как лопается мыльный пузырь. Но этот пузырь был последним. Вся ее вежливость, интеллигентность, вся многолетняя привычка глотать обиду — вдруг превратились в комок ледяного, острого отчаяния. Она не заплакала. Она онемела. Заплатила за свои покупки, вышла на улицу, и серый мир будто накрылся плотной, звуконепроницаемой крышкой. Депрессия, тихая и знакомая, обняла ее за плечи, как старый, надоевший друг.
Дома она не стала поливать фиалки. Просто сидела на кухне, глядя на трещину в кафеле, и думала одну-единственную мысль: «Хочу щит. Хочу невидимую стену. Чтобы меня больше никогда, НИКОГДА не могли толкнуть».
Мысль была отчаянной, детской, магической. Она повторяла ее, как мантру, засыпая под вой ветра в форточке. И во сне ей приснился именно пузырь. Прозрачный, переливающийся, как пленка мыльного шара. Он обволакивал ее, мягкий и неуязвимый.
..............
Наутро она проснулась с тяжелой головой. Мир не изменился. На работе пришлось отмывать разлитую кем-то колу у холодильников. Липкая, противная. Когда она наклонилась со шваброй, молодой грузчик, пробегая с тележкой, крикнул: «Эй, бабка, подвинься! Шире шаг!» И шлепнул ее ладонью между лопаток, чтобы оттолкнуть с дороги.
И тут это случилось.....
Рита инстинктивно сжалась, мысленно вжалась в себя, в тот самый сонный пузырь: «Отстань!»
Раздался негромкий хлопок, как от лопнувшей натянутой полиэтиленовой пленки. Грузчик, толкнувший ее, отлетел на полметра назад, будто наткнулся на надувной батут. Он ошалело уставился на нее, потирая ладонь.
— Ээээ, чо за...? — пробурчал он, но в глазах промелькнул испуг.
Рита замерла. Она не почувствовала тычка, которого ожидала. Совсем. Будто между ней и ударом возник слой... ничего. Пустоты. Невидимой и упругой.
Она осторожно подняла руку и потянулась к мокрому, липкому полу. Палец легко коснулся кафеля. Никакого сопротивления. Она ткнула пальцем в сторону ведра — тоже нормально. Потом, дрожа, попыталась ткнуть пальцем в собственную другую руку. В сантиметре от кожи палец уперся в невидимую, чуть пружинящую преграду. Теплую, как воздух вокруг нее.
В голове у Маргариты Аполлинариевны пронеслось: «Господи, я сошла с ума. Это нервный срыв. Щит. Щит из сна».
И в этот момент из-за угла, размахивая шваброй, выскочила ее вечно взъерошенная напарница Людмила.
— Рита! Ты стоишь, как истукан! Беги, в третьем подъезде кот... ОЙ!
Людмила, несясь на полном ходу, врезалась в невидимый барьер вокруг Риты. Эффект был потрясающим. Она отскочила, швабра полетела в сторону, а сама она села на пол в комичной позе, вытаращив глаза.
— Что за... Рита?! Тут чего такое!
Маргарита Аполлинариевна, вся бледная, смотрела то на свою ладонь, то на ошарашенную Людмилу. Паника начала подступать, но ее перебило другое чувство — дикое, несвойственное ей, острое веселье. Уголки ее губ дрогнули.
«Щит, — подумала она с изумлением. — Настоящий. А что, если...»
Она сконцентрировалась, представила, как этот невидимый кокон сжимается, становится тонким, как чулок. И она почувствовала, как незримое давление отступает, прилипая к самой коже, становясь почти неощутимым.
— Да встань ты, — сказала Рита, и голос ее прозвучал странно твердо. Она протянула руку Людмиле. На этот раз их пальцы спокойно встретились. Никакой стены. — Нервы, милочка. У меня от твоего крика голова кругом. Идиот-грузчик толкнул, вот я и вздрогнула. И ты туда же.
Людмила, бормоча что-то про сквозняки и радикулит, позволила себя поднять.
А Маргарита Аполлинариевна Белосельская стояла и чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Не от обиды. А от щекочущего, пугающего и безумно интересного ощущения: тихой, но сокрушительной тайны.
Она посмотрела на свои руки — руки уборщицы, в трещинах от моющих средств. А потом — на отъезжающего грузчика, который косился на нее с опаской.
«Знаешь что, голубчик, — мысленно обратилась она к нему и ко всем, кто когда-либо ее толкал. — Теперь я буду решать, кому до меня дотрагиваться. А церемониться, пожалуй, не стану».
И, поправив платок на голове, она пошла отмывать последствия кошачьих шалостей в третьем подъезде. Но походка у нее была уже не устало-шаркающая, а твердая, пружинистая. Будто она несла с собой маленький, личный, совершенно секретный и очень обидный для хамов сюрприз.
Эта скромная и чуточку фантастическая история состоит из нескольких глав, которые можно найти в специальной подборке на канале Невидимый пузырь для интроверта) Пишите комментарии, ставьте лайк, если понравилось!