Недавно прочитала эту замечательную книгу и хочу поделиться своими впечатлениями.
В начале XX века, на фоне бурных исторических перемен и переосмысления роли человека в обществе, Евгений Замятин создал произведение, которое не только потрясло современников, но и стало классикой жанра антиутопии. Речь идёт о романе «Мы» — мрачном пророчестве о будущем, где личность растворяется в безликом «мы», а свобода становится преступлением.
Этот роман — не просто фантастическая история о далёком будущем. Это глубокое философское размышление о границах технического прогресса, о цене общественного порядка, построенного на подавлении индивидуальности, и о том, как легко человек может утратить свою душу в погоне за «математически выверенным счастьем».
Замятин мастерски соединяет научную фантастику с острой социальной сатирой, создавая образ тоталитарного общества, где чувства и мысли подчинены жёсткой логике системы.
С первых страниц читателя погружают в мир Единого Государства, где жизнь расписана по минутам, а люди лишены имён — только номера. Здесь любовь превращается в «розовые билеты» по расписанию, а любое отклонение от нормы считается болезнью, подлежащей «лечению». Стеклянные стены домов, униформа, коллективные ритуалы — всё это символы несвободы, обезличивания и контроля, которые заставляют задуматься о границах человеческой свободы и цене прогресса.
Интересно, что до своего читателя роман дошёл с чудовищным опозданием — почти на семь десятилетий. Такой срок мог бы стать для писателя роковым, если бы не универсальность поднятых им вопросов, если бы не смелость художественного эксперимента, опережавшего время. К восприятию такого эксперимента сегодняшний читатель подготовлен лучше, чем многие современники Замятина. Подготовлен опытом западного и отечественного искусства — прежде всего опытом Булгакова и Платонова. Но хотя эти писатели пришли к нам раньше автора «Мы», не стоит забывать, что в исторической ретроспективе они шли следом за ним в семимильных сапогах, но всё-таки за ним.
И его теории, его практика прокладывали им дорогу так же, как ролики открыли ему путь сегодня. Прибегая к тому, что он сам называл «сдвигом», «кривизной», «искажением», Замятин в своём романе подвергает испытанию идею всеобщего счастья, счастья, взращённого «инкубаторским путём» — вопреки законам органического развития — на основе рационалистического знания о нуждах человечества, о природе личности.
Проблема «нового мира» как проблема обретения эутопии — «Блаженного государства» — ставилась почти всеми современниками Замятина. Утопия в те годы была не просто одним из жанров — утопизмом были проникнуты поэзия и проза, манифесты литературных группировок, размышления философов и публицистов. Литература и общество грезили грядущим, торопясь без времени.
Но в эти же годы родились и тревожные сомнения в праве человека вмешиваться в естественный ход развития жизни, подчинять её произволу бег времени. Не случайно «строители человека» предстали у таких разных, имеющих мало общего друг с другом писателей, как Булгаков («Роковые яйца», «Собачье сердце»), Л. Леонов («Вор»), М. Слонимский («Машина Эмери»), Б. Пильняк («Охламоны») и другие писатели, как Замятин. Замятин был среди первых, кто, доведя до абсурда возможные результаты героического действа, увидел его трагическую сторону.
Избрав форму записок, которые их автор, житель «Блаженной страны», предназначает своим «диким предкам», Замятин превращает традиционное для утопии статичное описание в диалог — диалог «будущего с прошлым» — естественного мира с миром искусственно созданным. Одним из предметов этого «диалога» становится судьба искусства и в «новом» мире. Д-503, который поначалу видит в своих записках поэму в честь Единого Государства, обсуждает возникающие у него творческие проблемы со своими воображаемыми читателями. Автор записок сетует, что вместо поэмы у него «выходит какой-то фантастический авантюрный роман», доказывает читателям, что только «густой приключенческий сироп» позволит им проглотить блюдо, которое он собирается им предложить. Так возникает своего рода роман в романе — один из первых в этом ряду произведений. Окрашенный пародийно, он высмеивает те требования к литературе, которые уже появились или должны, по мысли Замятина, появиться в новой системе отношений между искусством и государством: «идею соцзаказа» (задание писать трактаты, поэмы, манифесты…) — установку на утверждающий пафос в искусстве (все сочинения в Едином Государстве должны посвящаться только его красоте и величию). Пародируются и первые образцы «огосударствлённой» литературы: «грандиозное» слово повествователя со смысловыми смещениями типа «идеальная <…> несвобода» — конечно, начинено «динамитом улыбки».
Но пародируются не только частности, не только характер искусства в «новом мире» — пародируется вообще вся система представлений, внутри которой не кажется абсурдным сопоставление палача с Первосвященником, ангелов-хранителей — с доносчиками, Скрижалей Моисея — с часовым расписанием, жертвоприношения Авраама — с доносом, система, утратившая способность различать добро и зло, истину и ложь…
Меня ужаснула намеченная Замятиным перспектива развития общества, но поразила проницательность художника, оказавшегося способным предвидеть и День Единогласия, и День Правосудия, когда свершение казни сопровождается благословениями и даже рассуждения руководителей, избавивших от тех, кто покушался на благополучие, и обожествление карательных органов, и «закрытость» нашего бытия, и экспансионистские тенденции «казарменного социализма»…
Очень важной характеристикой Единого Государства становится мотив машины, механизма, числа, таблицы умножения. Речь идёт не о технике и её роли в государстве будущего — сама по себе техника Единого Государства ничем особым не примечательна — речь идёт о не-природном, не-естественном, механистичном происхождении «нового мира». Этот мотив перекликается с образом Зелёной Стены, усиливается им.
Стена — непременный атрибут Единого Государства и его «безусловная ценность» («великая, божественно-ограниченная мудрость стен, преграждающая путь»). Стена превращает его в мировой Город, где нет парков, садов, деревьев, собачьей и цветочной пыльцы, и травянистый покров, и птицы воспринимаются как нечто «чужое», вносящее разлад в отношения человека с той искусственной средой, в которой он живёт, средой, где даже «хлебы» стали нефтяными.
Но Стена не только символ отторжения от мира Природы, но и символ упрощения жизни, символ отторжения человека от «родимого хаоса» с его непредсказуемостью, неуправляемостью. Поэтому так важен в романе мотив прямой, а также такие реалии, как юнифь, розовые талончики, шеренги — всё, что свидетельствует о пренебрежении к бесконечному разнообразию жизни. Упрощение жизни неотделимо от её регламентации (Скрижаль и Бюро Хранителей), без которой искусственная модель мироздания просто не смогла бы существовать.
Символом упрощения и регламентации становится идея «последнего числа». «Последнее число» — это образ достигнутого совершенства, обретённого на счастья. Но это обретение сопряжено с отказом от своего «вчера» (мир диких предков) и от своего «завтра» — теперь оно мыслится только как повторение настоящего, как его бесконечное самовоспроизведение. Единое Государство тем самым выпадает из истории человечества, из мира Природы.
Главный герой романа — Д-503, Строитель Интеграла, создатель записок, — поначалу плоть от плоти Единого Государства. Он поэт его структуры, который немыслим без Благодетеля, без репрессивного и пропагандистского аппарата, без «нумеров». И ему присущ комплекс благодарности Благодетелю, сознание долга перед Единым Государством и чувство превосходства над всеми, кто вне «Единой церкви». Но именно ему, Строителю, дан шанс видеть, как личность, и части огромного привычного целого — «влиться в точный механический ритм… плыть по зеркально безмятежному морю». И чувство страха, ощущение утраченной устойчивости, даже ожидание кары, сопровождающее каждый отступление от равенства в ничтожестве. И чувство незащищённости, страх перед «бездной» — при каждом выходе за «Стену», где всё так не предсказуемо.
В сознании Д-503 в один клубок сплетены и жажда осуществить себя как личность, и стремление вернуться в общий поток, снова ощутить себя частью огромного привычного целого — «влиться в точный механический ритм… плыть по зеркально безмятежному морю». И чувство страха, ощущение утраченной устойчивости, даже ожидание кары, сопровождающее каждый шаг…
Рассказы о мучительной попытке героя прорваться сквозь идеологические миражи к нормальным представлениям о личности и её правах, о любви и человечности, о его расставании с рационалистической схемой мироздания и трагическом пути к признанию великих тайн Вселенной, говорят нам сегодня особенно много.
Кажется удивительным, что Замятин, на глазах которого система ложных представлений только начинала завоевывать массы, смог предвидеть, сколь глубоким будет результат этого завоевания, какую благодатную почву найдут в человеческой психике разного рода «предрассудки» и каким мучительным будет процесс освобождения, как дорого обойдётся расставание с миром мнимостей, паразитирующих на стремлении человека к счастью и справедливости.
Создав гротескную модель Государства, где идея общей жизни обернулась муравейником, а идея равенства — всеобщей уравниловкой, где право быть сытым потребовало отказа от личного выбора, Замятин предъявил счёт тем, кто, игнорируя реальную сложность мира, пытался искусственным образом вывести «формулы счастья», кто дал людям завышенные обещания сделать их счастливыми, пренебрегая бесконечным многообразием жизни, её тайнами и трагедиями.
В начале 20-х годов Замятин выступал с чтением романа на литературных вечерах в Ленинграде и Москве, в том числе — на заседании Комитета по изучению современной литературы при Государственном институте истории искусств. Но круг лиц, которым хотя бы отчасти было известно содержание романа, был крайне узок. Тем не менее известный критик А. И. Воронский в статье о Замятине не усомнился в своём праве внушать публике, не имевшей возможности составить своё суждение о романе, что талант писателя пошёл «на служение злому делу».
В ответ на это обвинение Замятин писал Воронскому в 1922 году: «…пора бы уж вам, коммунистам, как следует научиться отличать белый цвет от другого. Белые — вовсе не те, кто видит ошибки во всём, что творится кругом, и имеет смелость говорить о них. И красные — вовсе не те, кто кричит „ура“ всему, что ни делается… Такой уж у меня нрав, что молча пройти мимо глупости и лицемерия я не могу. Я показывал на эти доблести в англичанах и в царской России; я не перестал это делать теперь». В 1929 году он будет стоять на том же: «Я никогда не боялся критиковать то, что мне казалось консервативным в нашей современности». Это и сделало Замятина, по его собственному признанию, главной мишенью советской критики.
Несмотря на критику, роман остаётся актуальным и сегодня, заставляя нас задуматься о тонкой грани между порядком и подавлением, между прогрессом и утратой человечности.
«Мы» — это не только критика тоталитаризма, но и предупреждение о том, к чему может привести абсолютный контроль над личностью. Это размышление о природе человека, о его способности к сопротивлению и одновременно уязвимости перед лицом обезличивающей системы.
Напоследок разбор ключевых предсказаний и их воплощений в романе «Мы»
Тотальная слежка и контроль
- В романе: стеклянные дома, вездесущие «Хранители», фиксирование каждого шага.
- В реальности: системы уличного видеонаблюдения (с 1950‑х), цифровые следы, алгоритмы анализа поведения, массовые программы слежения.
Обезличивание человека
- В романе: люди — «нумера» без имён (Д‑503, О‑90), жизнь по ЧасовойСкрижали, стандартизация мыслей и чувств.
- В реальности: культ коллективизма, подавление инакомыслия, унификация культуры; в цифровом мире — алгоритмы, формирующие предпочтения и ограничивающие кругозор.
Искусственная пища
- В романе: питание из нефти.
- В реальности: развитие синтетической еды (например, бургеры из искусственно выращенного мяса, 2013).
Манипуляция сознанием и «лечение» свободы
- В романе: «Великая Операция» по удалению фантазии (прижигание участков мозга).
- В реальности: лоботомия как метод «коррекции» поведения (1930–1950‑е); современные технологии нейромодуляции и психофармакологии, способные влиять на психику.
Технократическая утопия как тюрьма
- В романе: «Интеграл» — космический корабль, несущий догмы Единого Государства иным мирам.
- В реальности: проекты посланий внеземным цивилизациям (например, золотые пластинки «Вояджера», 1977) — попытка «экспортировать» земные идеи.
Архитектура контроля
- В романе: «божественные параллелепипеды» стеклянных жилищ.
- В реальности: небоскрёбы из стекла и бетона (начало — Seagram Building, 1958), где прозрачность становится метафорой надзора.
Культ рациональности и отказ от эмоций
- В романе: любовь, творчество, спонтанность объявлены «болезнями».
- В реальности: тренд на «оптимизацию» жизни через алгоритмы, снижение ценности иррационального и творческого.
Почему это считается предсказанием?
Замятин не просто описал диктатуру, а выявил логику технократического тоталитаризма:
- Наука как религия. Рациональность превращается в догму, а прогресс — в инструмент подавления.
- Счастье через несвободу. Общество соглашается на контроль ради иллюзии безопасности и порядка.
- Дегуманизация через комфорт. Удобства (стандартное питание, расписание, «защита» от хаоса) стирают личность.
Значение романа сегодня
«Мы» — не буквальное пророчество, а предупреждение:
- Технологии сами по себе не делают мир лучше — всё зависит эот ценностей, которые ими руководят.
- Отказ от свободы «во имя блага» ведёт к утрате человечности.
- Даже в эпоху цифровых инноваций важны границы вмешательства в сознание и частную жизнь.
Таким образом, Замятин предсказал не конкретные изобретения, а тенденции — как стремление к тотальному контролю и рационализации может уничтожить личность. Его роман остаётся актуальным манифестом в защиту свободы и многообразия человеческого опыта.