«Я больше не могу, Света, правда. Уволь меня».
Она сказала это в пустоту тёмной спальни. Не мне. Не подруге по телефону. В потолок. Я лежал рядом и притворялся спящим уже двадцать минут, с тех пор как она осторожно прикрыла дверь в прихожей и пробралась под одеяло, пахнущее ночным холодом и чужим табачным дымом.
«Уволь меня». Я не дышал, стараясь услышать хоть что-то ещё. Только её тяжёлое, прерывистое дыхание. Я ждал, что она повернётся, обнимет меня, попросит совета. Она не повернулась. Она просто лежала и смотрела в темноту, где, как она думала, спал её муж. А её муж, застывший и окаменевший, слушал, как рушится что-то последнее.
Всё началось с невинного, с благородного. У Кати, её подруги с института, муж ушёл. Банально, пошло — к молодой коллеге. Оставил Катю с ипотекой на трёшку в спальном районе и приступом панических атак. Света взяла на себя роль спасательного круга. Сначала это были звонки по ночам. Потом совместные походы по психологам за мой счёт — «Серёж, у Кати сейчас нет денег, она же платит за квартиру одну». Потом Катя стала заходить «на пять минут» и оставаться на пять часов, беззвучно плакать на нашем диване и выпивать весь мой коньяк. Потом они стали «выбегать» в ближайший торговый центр, чтобы «развеяться», а возвращались с пакетами, где лежали вещи для Кати. Билеты в театр — всегда на двоих. Путёвка на море, которую мы откладывали два года, — «Кате так нужна перезагрузка, ты же понимаешь».
Я понимал. Первые месяцы я даже гордился женой. Какая она отзывчивая, какое золотое сердце. Я сам предлагал: «Может, Кате купить новый телефон? У неё тот разбит». Я сам водил их на мою машине по адресам — то юристу по разводу, то к нотариусу. Я был частью этой благородной миссии.
Потом миссия стала поглощать всё. Наши субботы теперь всегда были посвящены Кате. Наши планы на отпуск — согласовывались с её депрессивным графиком. Наши разговоры за ужином сводились к обсуждению её бывшего мужа, её ипотеки, её одиночества. Мой дом перестал быть моей крепостью. Он стал филиалом центра психологической помощи имени Кати.
Я начал робко бунтовать. Месяц назад, в воскресенье, я сказал:
— Свет, давай сегодня просто для нас. Никаких звонков, никаких Кать. Сварим суп, посмотрим кино.
Она посмотрела на меня, будто я предложил утопить котёнка.
— У неё сегодня Была гадовщина ее свадьбы. Она одна. Ты представляешь?
Я представлял. Я представлял, что сегодня у меня выходной, и я хочу провести его с женой. Но я сдался. Катя приехала в шесть вечера с бутылкой вина, которое я терпеть не могу, и просидела до полуночи.
Граница стёрлась окончательно три недели назад. Я случайно увидел переписку в телеграме, когда Света попросила меня найти в её телефоне рецепт торта. Чат с Катей был сверху. Последнее сообщение от Кати: «Спасибо, что вчера была со мной. Ты — моя единственная семья теперь». А вчера Света сказала, что у них с коллегами корпоративное мероприятие.
Я не стал устраивать сцену. Я попытался поговорить.
— Свет, мне кажется, это зашло слишком далеко. Ты живёшь её жизнью. У нас своей нет.
Она вспыхнула.
— Ты ревнуешь? К несчастной женщине? Боже, Сергей, у неё депрессия! Она говорила, что хочет с собой что-то сделать! А ты о каких-то своих эгоистичных хотелках!
потом разговора в доме повесили знак «Осторожно, ходячая бомба». Катя стала не просто подругой. Она стала священной коровой, неприкосновенной жертвой, вокруг которой мы должны были ходить на цыпочках. А любое моё недовольство автоматически делало меня чудовищем.
А потом начались «ночные дежурства». Кате становилось плохо — сердце кололо, паника, бессонница. Света мчалась к ней. Сначала возвращалась к утру, бледная, вымотанная. Потом стала оставаться с ночёвкой — «Я не могу её одну в таком состоянии, ты же понимаешь».
И вот сегодня. Она сказала, что у Кати очередной приступ. Уехала в восемь вечера. Я сидел, смотрел футбол, пил пиво и вдруг поймал себя на мысли: а вдруг Катя умерла? Не стало бы нашей вечной проблемы. И мне стало так стыдно за эту мысль, что я чуть не разбил бутылку об стену.
Она вернулась в два ночи. Не зашла ко мне в гостиную, где горел свет. Пробралась сразу в спальню. И через десять минут, думая, что я сплю, произнесла эту фразу в потолок. «Уволь меня».
Я лежал и ждал, что будет дальше. Она встала, прошлась по комнате. Открыла шкаф. Потом я услышал, как на кухне включается чайник. Я подождал ещё пять минут и вышел.
Она сидела за столом в темноте, обхватив руками большую кружку. Не вздрогнула, когда я вошёл.
— Не спится? — спросил я.
— Нет.
— Как Катя?
— Ничего. Уснула. Дала ей валерьянки.
Она говорила монотонно, глядя на пар от чая.
Я сел на против. Моё сердце стучало где-то в висках.
— Свет. Что внушительный «уволь меня»?
Она медленно подняла на меня глаза. В них не было ни удивления, что я подслушал, ни страха. Была только бесконечная усталость.
— Всё. Я больше не могу это делать. Я не могу быть женой, сиделкой, психотерапевтом и спасателем одновременно. Я сгораю.
— Сгораешь где? — моё терпение лопнуло. — Ты сгораешь там, у неё! Ты здесь уже не живешь! Ты здесь спишь, иногда ешь и меняешь одежду! Я уже месяц разговариваю с тенью!
— А что ты предлагаешь?! — её голос сорвался на шёпот, резкий и злой. — Оставить её одну? Чтобы она наложила на себя руки, а мы бы дальше ели свой суп и смотрели кино? Ты хочешь этого на своей совести?
— На МОЕЙ совести? — я засмеялся, и смех вышел горьким. — Это её жизнь, Света! Её проблемы! Мы помогаем, но мы не можем прожить за неё! Мы уже отдали ей наши деньги, наше время, наши планы! Что дальше? Отдать ей нашу спальню? Наш брак?
Она отвернулась, снова уставившись в кружку.
— Ты не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это — быть на её месте. Одна. Никому не нужной.
— Ты мне нужна! — вырвалось у меня. — Я тут! Я твой муж! Но ты меня уже не видишь!
Она ничего не ответила. Молчала так долго, что я думал, разговор окончен.
— Она зависит от меня, — тихо сказала она от наркотика. И я… я стала зависеть от её зависимости. Если я перестану, она сломается. Но если я продолжу… я сломаюсь сама. И нас. Всё, что у нас есть.
— Так выбери нас! — попросил я. Просто. По-человечески.
— Я не могу её бросить, — она прошептала. — Не могу.
В этом «не могу» прозвучал приговор. Не Кате. Нам. Она выбрала. Она выбрала чувство долга перед подругой, патологическую, удушающую ответственность, и поставила это выше долга перед нашей семьёй. Выше меня.
Я встал из-за стола.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда я ухожу.
— Куда? — в её голосе впервые прорвался страх.
— Не знаю. В гостиницу. К другу. Просто не могу спать в одной постели с женщиной, которая только что попросила увольнения с должности моей жены.
Я ушёл в спальню, начал механически складывать вещи в спортивную сумку. Джинсы, футболки, носки. Зубную щётку. Она стояла в дверях и смотрела. Не плакала. Не останавливала. Просто смотрела, как я пакую нашу совместную жизнь в чёрную сумку «Найк».
— А если она… если с ней что-то случится? — спросила она, когда я уже застёгивал молнию.
— Тогда звони, — сказал я, не оборачиваясь. — В скорую. В полицию. В её маму, Так. Но не мне.
Я вышел из квартиры в четыре утра. На улице был туман и противная морось. Я сел в машину, но никуда не поехал. Просто сидел и смотрел на тёмные окна нашего этажа. Через полчаса в спальне зажёгся свет. Она стояла у окна, тоже смотрела вниз, на машину. Мы смотрели друг на друга через стекло и двойное расстояние. Я ждал, что она позвонит, выбежит, что-то скажет.
Она не позвонила. Не выбежала. Она просто неподвижно стояла там, в ярком квадрате окна, как актриса на пустой сцене после того, как все зрители ушли. А потом свет погас.
Я завёл машину и уехал. Не в гостиницу. Я поехал к тому самому спальному району, к той самой трёшке Кати. Я припарковался в двухстах метрах, так, чтобы видеть подъезд. И стал ждать. Я не знал, зачем. Наверное, чтобы увидеть врага в лицо. Чтобы подтвердить своё самое худшее предположение.
Рассвет только начинал размывать ночь, когда из подъезда вышла она. Моя жена. Света. Она была одна. Шла быстро, опустив голову в воротник пальто, к остановке. Не оглядывалась. Через пять минут села на первый ночной автобус.
И вот я сижу здесь, в машине, с мокрыми от слёт стеклами, и не знаю, что делать дальше. Я не знаю, была ли Катя в той квартире на самом деле. Я не знаю, что творится в голове у моей жены. Я знаю только одно: я проиграл войну, в которой даже не понимал, кто мой противник. И теперь мне нужно решить — объявлять капитуляцию окончательно или пытаться спасти того, кто, кажется, уже давно не хочет, чтобы его спасали.