Дарья Митина, российский политический деятель левого толка, политолог, публицист, кинообозреватель сегодня пишет:
«В интернетах взрыв возмущения - в файлах Эпштейна обнаружены следы покойного Виталия Чуркина, который у нас чуть ли не в моральный камертон превратился. А с чего, собственно, он вдруг камертоном-то стал? Чуркин был подловатеньким лицемером, которому, например, наш единственный реальный военный союзник - КНДР - обязан удушающими санкциями, от которых Россия теперь не может отказаться. Так что камертон из Чуркина примерно как из подлеца и стукача Д. Лихачева. Умеет Россиюшка себе камертоны выбирать».
Я очень люблю, когда в России внезапно находят себе очередной моральный камертон. Это похоже на истерический поиск термометра в горячечном бреду: не лечиться, а убедиться, что да, температура высокая, значит, всё серьёзно, мы не зря страдаем. Вчера у нас был камертон в виде академика, позавчера — писателя, сегодня, по странному стечению обстоятельств, дипломата. Удобный, мёртвый, не ответит.
История с Чуркиным прекрасна именно в этом смысле: пока он жил, был обычным высокопоставленным чиновником, рупором государственной воли, талантливым, безусловно, остряком, да — но вовсе не тем хрустальным бокалом, который ставят на рояль русской совести. Его любили не за биографию, а за то, что он говорил правильные слова в ООН, и говорил их с артистизмом. Он выполнял функцию — и посмертно решили, что функция и есть личность. Отсюда и превращение в «камeртон».
Тут выходит сталинист + лауреат Национальной литературной премии «Золотое перо Руси» Дарья Митина и с размаху бьёт по этому стеклянному идолу: мол, какой же он камертон, если через него проходили решения о санкциях против КНДР, нашего якобы единственного настоящего союзника. Так, говорит она, именно он прикрутил кислород, от этих санкций теперь самим не отвертеться. И в этом есть одна очень характерная российская ошибка: нам патологически хочется свести системное преступление к персональному греху. Как будто санкции писал Чуркин по вдохновению, пером, обмакнутым в чёрнильницу совести.
Дипломат — не автор, а чтец. Он может варьировать интонацию, подбирать эпитеты, вставлять саркастические паузы. Но содержание пьесы ему приносят из главного режиссёрского кабинета. Обвинять его в санкциях — примерно как обвинять конферансье в репертуаре.
Да, он может отказаться. Но тогда он из дипломата превращается в маргинала, а наше общество маргиналов, как известно, не любит — оно любит тех, кто красиво держится и эффектно умирает.
При этом и обратная сторона справедлива: делать из Чуркина моральный эталон — тоже занятие странное. Виталий Иванович был частью системы и играл по её правилам, местами, возможно, их блестяще обслуживая. В такой конструкции любой честный человек будет выглядеть лицемером: он вынужден говорить одно, думая другое, а иногда и не думая вовсе, потому что думать в этой должности вредно для здоровья. Но если мы признаем, что в нашей политической вертикали честный дипломат невозможен, придётся признать и то, что у нас нет и не может быть «безупречных» камертоно́в — только люди, выбравшие один из допустимых компромиссов.
Теперь о Лихачёве. Каждый раз, когда я слышу «подлец и стукач Лихачёв», мне хочется не возразить, а задать уточняющий вопрос: вы вообще представляете себе ХХ век? Человек, проживший его в России и не запачкавший рук ни одним компромиссом, у нас либо легенда, либо эмигрант, либо ранний покойник. Да, у Лихачёва, как и у любого советского интеллигента, были периоды приспособленчества, были письма, были подписи, были странные, неприятные эпизоды.
Но общество, которое требует от своих «совестей» ангельской биографии, напоминает алкоголика, который ищет диетический коньяк.
Самое удобное в практике разоблачения «камeртоно́в» — она прекрасно освобождает разоблачителя от обязательств. Если Лихачёв — стукач, Чуркин — лицемер, окружение — продажное, а прошлое — сплошное предательство, значит, нам остаётся с чистой совестью пить пиво на кухне и говорить, что все одинаковы. Ведь если нет никаких авторитетов, то и ориентироваться не на что, а стало быть, можно честно плыть по течению. Парадокс в том, что культ безупречных святых и культ тотального разоблачения работают на одну и ту же цель: снять с живущего здесь и сейчас человека любую персональную ответственность.
Россия действительно умеет выбирать себе камертоны — точнее, придумывать их. Мы сначала лепим из мало знакомых нам людей безупречные бюсты, потом с удовольствием находим на этих бюстах трещины и следы плесени. Мы надуваем фигуру до размеров святости, чтобы потом с облегчением её проткнуть. При этом единственный камертон, который нам по-настоящему доступен, — это наш собственный внутренний звук, то, что у нас внутри скрипит, когда мы подписываем очередную бумагу, проглатываем очередную ложь, оправдываем очередное трусливое молчание.
Вопрос не в том, кем был «на самом деле» Чуркин или Лихачёв. Настоящий вопрос в том, почему нам так необходимо либо обожествлять, либо уничтожать всякого, кого мы однажды назвали «совестью». Возможно, потому, что жить рядом с живой, сложной, противоречивой совестью страшнее, чем поклоняться мёртвому бюсту и ругаться на него в соцсетях.