Президент Путин после декабрьского заседания Совета по стратегическому развитию и национальным проектам поручил восстановить темпы экономического роста в этом году «с учётом необходимости удержания уровня инфляции по состоянию на конец 2026 года в диапазоне, соответствующем прогнозу Банка России (4-5%)». Однако прогнозы практически всех аналитических центров не позволяют россиянам носить своих правителей на руках – роста нет.
В последние месяцы российская экономическая повестка обрела характерный ритуал: очередной прогнозный горизонт открывается обещаниями восстановления темпов роста, а заканчивается констатацией их системного снижения до границ статистической погрешности. Обновлённый макропрогноз АКРА на 2026–2028 годы, как и официальный документ Минэкономразвития на 2026–2029 годы, фиксирует тренд, который уже невозможно списать на внешние шоки или временные дисбалансы.
Восстановление ВВП до 1–1,5% к 2027 году после роста в 0,8% в 2025-м и 0,8–1,4% в 2026-м — это не путь к развитию, а переход в режим инерционного существования, где экономика компенсирует износ основных фондов, но не накапливает новый потенциал.
Такой темп не покрывает даже естественную амортизацию человеческого и производственного капитала в условиях сокращающегося населения и ускоряющегося морального старения технологических цепочек.
Ключевой вопрос уже не в том, почему рост замедлился, а почему действующая экономическая стратегия структурно неспособна его ускорить — даже при сохранении текущих внешних условий.
Импульс, возникший в 2022–2024 годах за счёт мобилизации бюджетных ресурсов, импортозамещения в узких секторах и перераспределения трудовых ресурсов в военно-промышленный комплекс, исчерпан.
Инвестиции в основной капитал, выросшие в 2023–2024 годах благодаря госпрограммам, к 2026 году замедляются до нулевых значений, а затем восстанавливаются лишь до 1–2,5% к 2029 году.
Эта динамика отражает не циклическую паузу, а исчерпание модели, где государство выступает единственным инвестором в условиях отсутствия частной инициативы.
о данным Росстата, доля государственных инвестиций в общем объёме капитальных вложений превысила 45% в 2024 году — максимум за два десятилетия. Частный капитал, даже при высокой рентабельности в сырьевых секторах, не трансформируется в модернизацию производств: по оценкам ВШЭ, коэффициент использования производственных мощностей в обрабатывающей промышленности остаётся на уровне 68–70%, что указывает на хронический спросовый дефицит и отсутствие стимулов для расширения.
При этом технологические ограничения начинают доминировать над финансовыми: без доступа к передовым полупроводникам, прецизионному оборудованию и программному обеспечению даже масштабные бюджетные вливания не трансформируются в рост производительности труда, который в России с 2014 года отстаёт от мировых темпов в 2,5–3 раза. В то время как в Южной Корее и Тайване производительность в обрабатывающей промышленности растёт на 4–5% ежегодно за счёт автоматизации, в РФ этот показатель колеблется в районе 0,7–1,2%, что делает любые инвестиции в традиционные активы экономически неэффективными в долгосрочной перспективе.
Потребительский спрос, традиционно рассматривавшийся как резерв роста, утрачивает драйверную функцию. После всплеска в 2024 году, вызванного временным ростом реальных зарплат в госсекторе и военной промышленности, потребление населения замедляется до менее чем 1% в 2026 году с последующим восстановлением лишь до 1,7–2% к концу прогнозного периода.
Такая динамика отражает не краткосрочное падение доверия, а структурное сжатие платежеспособного спроса: реальные располагаемые доходы населения, по расчётам РАНХиГС, остаются ниже докризисного уровня 2021 года даже при номинальном росте зарплат. Одновременно демографическая спираль сжимается: естественная убыль населения в 2024 году составила около 400 тысяч человек, а чистая миграция, компенсирующая потери, не восполняет качественный дефицит — прибывающие трудовые мигранты концентрируются в низкопроизводительных секторах услуг и строительства.
Низкая безработица в 2,5% в 2025 году, которая в нормальной экономике сигнализировала бы о перегреве, здесь становится индикатором структурного дисбаланса: дефицит квалифицированных кадров в инженерных и технологических профессиях сочетается с избытком низкоквалифицированной рабочей силы, что блокирует модернизацию и усиливает зависимость от миграционных потоков. К 2029 году безработица прогнозируется на уровне 3,5–4% — не как признак восстановления рынка труда, а как результат постепенного вытеснения мигрантов автоматизацией в базовых секторах при одновременном сохранении дефицита в высокотехнологичных отраслях.
Валютный курс, прогнозируемый в диапазоне 88–91 рубля за доллар в 2026 году и 100–104 рубля к 2029-му, становится не инструментом регулирования, а зеркалом системных дисбалансов.
Девальвация на 15–20% за четыре года отражает три фундаментальных процесса: снижение экспортных поступлений из-за ограничений на нефтегазовые доходы, бюджетную необходимость поддерживать номинальные доходы населения в условиях стагнации реальных зарплат и хронический дефицит предложения высокотехнологичных товаров, требующих импорта.
При этом курсовая политика теряет стимулирующий эффект для несырьевого экспорта: по данным ЦБ, доля обрабатывающей промышленности в экспорте товаров остаётся на уровне 8–9% с 2014 года, несмотря на девальвацию рубля в предыдущие циклы. Это указывает на глубинную проблему — отсутствие конкурентоспособных производств, способных выйти на внешние рынки даже при благоприятном курсе.
В отличие от Турции или Вьетнама, где ослабление национальной валюты последовательно стимулировало экспортную диверсификацию, российская экономика демонстрирует «девальвационную ловушку»: ослабление рубля компенсирует падение реальных доходов, но не создаёт новых экспортных возможностей из-за технологической зависимости и слабости институтов поддержки несырьевого сектора.
Критически важно понимать: текущая модель не содержит внутренних механизмов ускорения. Инфляция, хотя и снижается с 6% в 2026 году до 3,8–4% в 2027-м, остаётся структурно выше целевого ориентира Банка России из-за хронического дефицита предложения в ключевых секторах — от продовольствия до логистики.
При этом монетарная политика достигла предела эффективности: ключевая ставка в 16–17% подавляет инфляционные ожидания, но одновременно блокирует кредитование реального сектора, особенно малого и среднего бизнеса, который традиционно генерирует инновации и занятость.
Государственные корпорации и сырьевые холдинги, получающие кредиты по льготным ставкам, не трансформируют заёмные ресурсы в технологические прорывы — по данным Счётной палаты, доля затрат на исследования и разработки в их расходах не превышает 1,5%, тогда как в глобальных технологических лидерах этот показатель составляет 15–20%.
Отсутствие конкуренции за ресурсы внутри госсектора, слабость судебной защиты прав собственности и непредсказуемость регуляторной среды создают замкнутый круг: капитал предпочитает краткосрочную ренту в сырьевых секторах или вывоз за рубеж, а не долгосрочные инвестиции в производительность.
Сравнительный контекст делает прогноз ещё более тревожным. Китай, несмотря на собственные структурные проблемы, сохраняет темпы роста ВВП на уровне 4,5–5% за счёт масштабной перестройки экономики на экспорт высокотехнологичных товаров — доля электромобилей, аккумуляторов и солнечных панелей в его экспорте выросла с 8% в 2019 году до 27% в 2024-м.
Индия ускоряется до 6–7% в год благодаря демографическому дивиденду и программе «Сделано в Индии», которая последовательно наращивает экспорт услуг и электроники.
Даже Турция, переживающая валютные кризисы, демонстрирует рост производительности труда на 3% ежегодно за счёт интеграции в глобальные производственные цепочки.
Россия в этом контексте оказывается в ловушке среднего дохода без механизма выхода: ВВП на душу населения в паритетах покупательной способности стагнирует в районе 30–32 тысяч долларов с 2013 года, тогда как для перехода в группу развитых экономик требуется преодолеть планку в 45–50 тысяч долларов. Без роста производительности труда выше 3% в год этот барьер принципиально непреодолим.
Единственным потенциальным драйвером ускорения остаётся массовая роботизация и автоматизация, но и здесь действующая стратегия оказывается недостаточной. По оценкам ОЭСР, плотность промышленных роботов в России составляет 70 единиц на 10 тысяч работников — в пять раз меньше, чем в Южной Корее, и в три раза меньше, чем в Китае.
При этом импорт робототехники и систем управления столкнулся с технологическими ограничениями, а внутренние разработки не выходят за рамки узкоспециализированных решений для оборонки.
Без системной программы создания национальной экосистемы автоматизации — от компонентной базы до подготовки кадров — роботизация превратится в точечные проекты, не влияющие на общую производительность.
Таким образом, прогнозируемый рост в 1–1,5% к 2027 году — это не временная пауза перед новым витком развития, а устойчивое равновесие текущей модели. Экономика адаптировалась к ограничениям, но эта адаптация означает отказ от амбиций модернизации.
Стабильность при таких темпах роста токсична: она создаёт иллюзию управляемости, но одновременно ускоряет технологическое отставание в условиях, когда геополитические конкуренты наращивают преимущество именно в тех сферах — искусственный интеллект, квантовые вычисления, биотехнологии, — где Россия системно теряет позиции.
Без изменения стратегии, перехода от казённой мобилизации к созданию условий для частной инициативы, без радикального пересмотра приоритетов в распределении ресурсов в пользу человеческого капитала и технологического суверенитета экономика обречена на постепенное снижение относительного уровня жизни и усиление зависимости от конъюнктуры сырьевых рынков. Прогнозы в 1% — это не цифры, а приговор текущей модели развития.