Олег Ясинский отмечает:
«В дискуссиях о чудовищных разоблачениях вокруг «файлов Эпштейна», российская либеральная публика вновь проявляет чудеса непробиваемости. Их любимый аргумент о том, что «наши элиты на досуге тоже не ходят по выставочным залам и библиотекам» или что «в Москве тоже проходят голубые вечеринки со звёздами» свидетельствует об их полном непонимании того, о чем вообще речь. Это непонимание не по недомыслию, а от безразличия.
Это реакция сродни их любимому сравнению Сталина с Гитлером, разумеется, в пользу последнего, т. к. тот «убивал не своих, а чужих». Личный идиотизм - действительно цивилизационный выбор, снимающий с человека любой исторический и этический спрос.
Причём здесь западная культура? Запад обожествляет успех, романтизирует богатство, прощает «эксцессы» победителям, декларирует защиту прав но при этом торгует детьми...
До нынешнего скандала все это было уже известно, но мировая демократическая пресса сообщнически молчала. Это объяснимо банальными причинами: страхом исков, зависимостью от рекламодателей, неформальными просьбами начальства «не сейчас». Журналист, идущий против элит даже в самой демократической демократии знает, что в лучшем случае рискует только работой и карьерой.
Дело Эпштейна показывает не «зло элит», а нормальную работу системы, где власть защищает власть, СМИ контролируют общественное мнение, массовая обывательская культура оправдывает своих успешных идолов, а дети оказываются расходным материалом. Эта чудовищность банальна, повторяема и воспроизводима.
Известный фильм Пазолини «Сало, или 120 дней Содома» — не “про извращения”. Это аллегория власти капитализма, мутирующего в фашизм , где элиты замкнуты в закрытом пространстве, люди сведены к функциям, насилие становится рутиной а эстетика служит прикрытием всего этого.
В «Сало» это вилла, охрана, отключение от внешнего мира и абсолютная безнаказанность. У Эпштейна частный остров, самолёты, особняки и юрисдикционные «дыры».
Эта система выстраивается на обезличивании жертв: в «Сало» детям просто дают номера и их судьба не имеет значения. У Эпштейна задействованы девушки — «массовка», они взаимозаменяемы и их истории дробятся и обесцениваются. Рутинная нормализация ужаса в «Сало» присходит через ужин, рассказ, наказание и снова ужин. У Эпштейна через массаж, оплату, подарки, перелёт, повтор. и там и там изнасилования становятся ритуальной административной процедурой.
Очень важно, что в обоих случаях элиты выступают как коллектив, а не как одиночка. В «Сало» не существует «главного злодея», в деле Эпштейна тоже совершенно очевидно, что он не мог действовать один, его прикрывали, знали, пользовались доступом после его смерти ответственность остальных распалась. Система куда важнее личности преступника.
Отдельным оружием и там и там выступает эстетизация: музыка, вежливость, порядок и интеллектуальные беседы в «Сало» и благотворительность, университеты, «филантропия», глянец и престиж у Эпштейна подчинены единственной цели, сделать кошмар пристойным и рукопожатным, чтобы ни один из тонко чувствующих либералов, не дай Бог, не возмутился раньше времени.
Многие зрители назвали фильм «Сало» «невыносимым». Дело Эпштейна обсуждается сейчас как очередной «скандал».
Проблема в том, что Пазолини называет вещи своими именами, а реальность «дела Эпштейна» оказалась завалена эвфемизмами: «неподобающие отношения», «спорные контакты», «обвинения» и пр.
Художественный фильм оказался честнее новостей».
Это очень точный + яркий текст, но в нём смешаны три разных уровня — моральный, культурный и политический, — и из‑за этого картина получается чуть более односторонней, чем сама реальность.
Во‑первых, тезис «дело Эпштейна — не про частного монстра, а про нормальную работу системы» мне представляется ключевым и верным. Приватные острова, особые юрисдикции, адвокаты, страховые компании, пиар‑службы, «союз» элитных университетов, фондов, медиа и политиков — это и есть та самая инфраструктура, которая делает не только преступление возможным, но и его последующее «упаковочное» обесценивание. С этой точки зрения параллель с «Сало» точна: важен не один палач, а коллективный ритуал, в котором насилие становится административной процедурой с расписанием, протоколом и эстетическим камуфляжем. Пазолини показывает замкнутый контур насилия; Эпштейн — это доказательство того, что такой контур существует за пределами кино.
Во‑вторых, упрёк «либеральной публике» за «непробиваемость» и привычку к банальным отмазкам («у нас тоже есть извращенцы, значит, все одинаковы») бьёт в цель, но он, по сути, адресован не только либералам. Механизм моральной саморазгрузки — «везде так, все одинаковы» — универсален. Он одинаково обслуживает и западный цинизм («рынок всё расставит»), и наш бытовой фатализм («ничего не поменяешь»). Проблема не только в том, что часть российских либералов отказалась видеть структурное зло за личным «фриком» Эпштейном, но и в том, что и российская, и западная публика привыкли к жанру «скандал», а не к жанру «обвинительный акт против системы». То, что вытворяют разные там Боно и/или Леди Гага с девочками воспринимается как пикантная сплетня, а не как политический факт.
В‑третьих, формула «западная культура торгует детьми» сама по себе верна, но здесь важно не скатиться в удобный антизападный манихеизм. Западные общества породили не только культуру «раннего» рынка тела, но и мощные движения, которые это оспаривают: феминизм, часть левых, правозащитные сети, независимые расследовательские медиа.
Тот же Пазолини — продукт западной культуры, как и все режиссёры, писатели, активисты, которые годами били в колокол по поводу участия спецслужб и элит в педосетях. Если называть дело Эпштейна «нормальной работой системы», нужно одновременно помнить: и разоблачения этой системы тоже — продукт другой части того же Запада.
Четвёртое: очень точное наблюдение о языке. Когда Пазолини показывает пытку, он не стыдится слова; современный новостной стиль предпочитает говорить о «неподобающих отношениях» и «провокационном поведении жертвы». Это не случайная мягкость, а технологический выбор. Эвфемизм — главный инструмент превращения преступления, совершённого сильными мира сего, в «медийный инцидент». Тут я с Ясинским полностью согласен: художественный фильм, снятый с позиций автора, иногда честнее, чем поток якобы «объективных» новостей, потому что не прячет сущность за стерилизованным языком.
И последнее. Там, где Олег Владиславович Ясинский говорит о «цивилизационном выборе личного идиотизма», я бы смягчил интонацию. Такой диагноз звучит справедливо, но он легко превращается в очередное разделение на «проснувшихся» и «идиотов». Между тем главная сила системы, о которой он пишет, как раз в том, что она делает соучастниками почти всех: от молчащего редактора до зрителя, который кликает на «чистый скандал» и пролистывает показания живых людей. Тут важно не столько добить «либералов» или «западников», сколько поставить неприятный вопрос каждому: в какой момент мы сами предпочли смотреть на это как на сериал — а не как на преступление, требующее доведённого до конца расследования и наказания?