Анна Сергеевна давно не любила поликлиники.
Не любила из-за ощущения беспомощности. Когда ты сидишь, сжимая в ладони направление, и понимаешь: сейчас от другого человека зависит, станет ли тебе легче.
Анне Сергеевне было шестьдесят восемь. Тридцать пять лет она проработала учительницей литературы, а потом вышла на пенсию — тихо, без цветов и речей. Последний звонок прозвенел не для неё, а для очередного выпуска. Ученики разъехались, школа осталась где-то позади, а жизнь вдруг стала очень медленной.
Боль появилась зимой. Сначала терпимая, потом навязчивая. В бесплатной поликлинике разводили руками: анализы «в пределах нормы», возраст, давление, «пейте это». Анна Сергеевна долго сомневалась, но всё же решилась пойти в частную клинику. Пенсия небольшая, но здоровье дороже.
Она заранее сняла деньги. Аккуратно положила в кошелёк, в отдельный кармашек. Почему-то ей было неловко, будто она делает что-то неправильное.
Кабинет был светлый, современный. Компьютер, ровные стопки бумаг, стерильная тишина. За столом сидела молодая женщина в белом халате. Строгая, собранная, с холодным, профессиональным взглядом.
— Проходите, — сказала она, не поднимая глаз.
Анна Сергеевна села и вдруг почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.
Лицо показалось знакомым.
Очень знакомым.
Врач подняла глаза, и на секунду между ними повисла пауза. Такая короткая, но такая плотная, что в ней уместились годы.
— Анна Сергеевна? — произнесла она.
Голос был уверенный. Без удивления. Без радости.
— Да — тихо ответила Анна Сергеевна.
Она вспомнила. Конечно, вспомнила. Это была Марина. Та самая девочка с тонкими косичками, которая сидела на третьей парте у окна. Отличница. Упрямая. Всегда немного отстранённая.
А ещё Марина дружила с её дочерью. Они вместе делали уроки, вместе ночевали друг у друга, вместе плакали из-за первой любви. Анна Сергеевна пекла им пироги, помогала с сочинениями, радовалась, когда Марина поступила в медицинский.
— Присаживайтесь, рассказывайте, что вас беспокоит, — сказала врач уже официально.
Ни «как вы», ни «давно не виделись».
Анна Сергеевна начала рассказывать. Про боль, про ночи без сна, про страх. Говорила сбивчиво, как говорят люди, которые долго молчали. Врач кивала, что-то печатала, задавала короткие вопросы. Лицо оставалось закрытым, почти каменным.
Осмотр был быстрым. Слишком быстрым.
— Честно говоря, — сказала Марина, снимая перчатки, — я не вижу здесь конкретной проблемы. Возрастные изменения. Такое бывает.
— Но мне правда больно, — растерянно сказала Анна Сергеевна. — Может, обследование? Анализы?
— Не думаю, что это необходимо, — ответила врач. — Ничего серьёзного я не вижу.
Она повернулась к компьютеру, начала что-то оформлять.
Анна Сергеевна сидела, чувствуя, как внутри поднимается волна — не боли даже, а обиды. Не за диагноз. За тон. За холод.
— Всё? — спросила она.
— Да. Можете оплатить на ресепшене.
Анна Сергеевна медленно встала. Достала кошелёк. И только тогда Марина вдруг сказала:
— Оплата здесь.
Она назвала сумму. Чётко. Без паузы.
Анна Сергеевна протянула деньги. Врач взяла их так же спокойно, как ручку или лист бумаги. Пересчитала. Убрала.
— Всего доброго, — сказала она.
И всё.
Ни «извините». Ни «поправляйтесь». Ни одного тёплого слова.
Когда Анна Сергеевна вышла на улицу, мартовский ветер ударил в лицо. Она шла и не понимала, что чувствует сильнее — физическую слабость или внутреннюю пустоту.
Она вспоминала Марину-девочку. Как та сидела у них на кухне, пила чай. Как жаловалась на строгую мать. Как мечтала «стать хорошим врачом, чтобы помогать людям».
Вечером Анна Сергеевна позвонила дочери.
— Представляешь, — сказала она, стараясь говорить ровно, — я сегодня была у Марины.
Дочь замолчала.
— И как она? — осторожно спросила.
— Как врач, — ответила Анна Сергеевна. — Очень хороший врач. Наверное.
Она не стала рассказывать всего. Не стала жаловаться. Просто положила трубку и долго сидела у окна.
Деньги было жаль. Но ещё жальче было ощущение, что между «тогда» и «сейчас» пролегла пропасть. Что благодарность, память, человеческая связь — это не валюта. И что иногда люди очень хорошо помнят, сколько с тебя взять, но совершенно не помнят, кем ты для них был.
Ночью боль снова вернулась. А вместе с ней — тихая, почти школьная мысль:
«Наверное, я всё-таки была плохой учительницей. Если мои ученики научились этому».
Она вздохнула, встала и пошла ставить чайник. Жизнь продолжалась. Даже если в ней стало чуть больше холода.