Адреса безответной любви безоружного дуэлянта
"У него была тайна... Это знали все, этой тайны не узнал никто..." Так сказала о Максимилиане Волошине Марина Цветаева. Она пережила Волошина почти на десять лет, но так и не объяснила этих слов. Да и никто не объяснил. Проблески этой тайны можно искать - если искать?! - лишь в стихах Волошина. А вот загадок, и также во многом неразгаданных, он оставил после себя немало.
"Странное он существо! - говорила одна, хорошо знавшая его, писательница. - Не человек, а именно существо - милое, толстое, приятное, экзальтированное, талантливое, ветхо-юное, не мужчина, не женщина, не ребенок. Иногда мне даже кажется, что милый Макс не живое существо, а лабораторное чудо, "гомункулус", сотворенный таинственным Эдисоном по астрологическим рецептам..."
Выставка "Арлекины Серебряного века" в Третьяковской галерее (СМОТРЕТЬ ФОТО)
"Подлинный поэт, - словно соглашался с ней Волошин, - должен быть нелеп". И всей жизнью как бы подтверждал это. Спал на снегу в горах Испании, на свернутых канатах парохода, плывущего к Майорке, на кошме в барханах, умел, как никто, готовить черепаховый суп, любил ходить в сандалиях и свободных хитонах, брил ноги, носил чулки и перевязывал шевелюру полынным венком. Уверял всех, что в путешествии "количество истраченных денег обратно пропорционально количеству полученных впечатлений". Даже вещи собирал необычные: баскский нож, связку фазаньих перьев, горку горного хрусталя, самаркандские четки, севильские кастаньеты.
Родился в Киеве, скончался в Коктебеле, жил в Таганроге, Севастополе, Одессе, в Москве и Париже. Был художником, критиком, журналистом. Но поэтом, кем в первую очередь и остался в истории, стал как раз в Петербурге.
Читайте "Родину" в Telegram - подписаться
Тут начинались и кончались его странствия.
Любовь и 20 франков (Невский проспект, 153) 1903 год
В этот дом, в только что построенный доходный дом Александро-Невской лавры, 26-летний художник Макс Волошин въехал прямиком из Парижа. Здесь, в квартире дворового флигеля, в комнатке под самой крышей, где я, снимая фильм о поэте, застал еще дощатые полы, он проживет несколько месяцев. Но крутые ступени этого дома с легкостью преодолевал тогда не поэт еще - художник Волошин. Да и стихи, которые будут твердить потом эмигранты всех поколений и которые он написал в год возвращения в Россию, мог написать действительно художник:
"В дождь Париж расцветает, точно серая роза..." Кто бывал в Париже, тот знает, как это точно!
За спиной у него была учеба в университете, который он так и не окончил, участие в беспорядках, высылка, потом новый арест и ссылка, потом уже Париж, куда он отправился, по его словам, "познать всю европейскую культуру в ее первоисточнике". Недаром та же Цветаева скажет о нем: "Француз культурой, русский душой и словом, германец - духом и кровью". Но в одном он, прожив четверть века, был не искушен - в отношениях с женщинами.
"Объясните же мне, в чем мое уродство? - взывал в письме к поэтессе Аделаиде Герцык. - Все мои слова и поступки бестактны, нелепы, я чувствую себя зверем среди людей... А женщины? У них опускаются руки со мной... и остается одно только раздражение. У меня же трагическое раздвоение: когда меня влечет женщина, когда духом близок ей, я не могу ее коснуться, это кажется мне кощунством". Этим он мучился всю жизнь, хотя порой и "любил говорить о своих успехах у женщин..."
О, господи, что это были за "успехи"? Например, за год до приезда в Петербург он в Париже влюбляется в Ольгу Муромцеву, которой посвящает стихотворение "Небо запуталось звездными крыльями...", и примерно тогда же - повторяю, в 25 лет! - впервые видит обнаженную женщину - натурщицу на Монпарнасе. Правда, в тот же день, не знаю, случайно ли, он знакомится на улице с проституткой, которая сама с ним заговаривает, даже специально задевает плечом и приводит его к себе. Она и станет его первой женщиной.
Ее звали Сюзанн. Он встретит ее вновь в танцзале, куда ходил рисовать с натуры. "И вот мы идем вдоль темной и сырой аллеи, - записывает он в дневнике. - Она через два шага подпрыгивает и напевает. Я хочу принять развязный и веселый вид. Но не могу. Меня гложет мысль: "А вдруг меня увидят мои знакомые?" Дорога до ее дома - это пытка... "Ты мне дашь опять 20 франков?" - спрашивает она нежно. У меня всего 20..."
"Ловцы человеков" (Невский проспект, 73/2) 1907-1908 годы
Знаменитая когда-то теософка Анна Минцлова, читавшая, говорят, "книгу жизни" словно обычную книгу, предскажет ему, что он будет убит женщиной. Волошин, услыхав эти слова, храбро запишет в дневнике: "Я совершенно спокойно заглядываю в лицо знакомым женщинам и спрашиваю себя: какая же из вас захочет убить меня?.."
А и впрямь - какая? Муромцева, его ранняя влюбленность; Маргарита Сабашникова, ставшая первой женой; ирландка Вайолет, которая назовет его Богом; Дмитриева - Черубина де Габриак, из-за которой он будет стреляться с Гумилевым - или Мария Заболоцкая, последняя жена его?
Нет-нет, никто из женщин, разумеется, не покушался на его жизнь впрямую. Но почти все из перечисленных так или иначе убивали его, всегда очарованного ими и потому - безоружного перед кокетством, хитростью, расчетом или предательством...
"Жить в новой комнате - это немного переменить себя", - запишет как-то в дневнике Волошин. Так вот здесь, в меблированных комнатах "Эрмитаж", на углу Невского проспекта, где Волошин поселился в декабре 1907 года, он действительно "переменил себя". Теперь он приехал из Крыма, из "Страны синих гор" (так, говорят, переводится слово "Коктебель"), где жил постоянно с тех пор, как мать его, еще в 1893 году, купила там участок земли и построила дом. Но главная "перемена" заключалась в том, что он снова был холост: с женой, любимой Аморей, они разошлись.
"Аморя" - так красиво он называл Маргариту Сабашникову, художницу, дочь богатого чаеторговца, двоюродную племянницу книгоиздателей братьев Сабашниковых. Они встретились три года назад в Москве, на выставке. Она тогда же записала: "Познакомилась с очень противным художником на тонких ногах и с тонким голосом". А через два года в Страсбурге и Цюрихе, где они проведут десять счастливых дней, она же вдруг скажет ему: "Откуда ты такой хороший?.. Нет, это не я сделала, ты был такой..."
Венчались в Москве, а первым адресом новобрачных в Петербурге станет дом, который в те годы был без преувеличения центром "умственной жизни города" - дом, где жил гуру поэтов, писателей и философов Вячеслав Иванов, знаменитая "Башня" Вячеслава Великолепного и его жены - писательницы Лидии Зиновьевой-Аннибал (Петербург, Таврическая ул., 35/1). Так вот там-то любовь Волошина, его "Маргоря, Аморя" и уйдет на его глазах к "великолепному".
Если Волошин окажется для нее "недовоплощенным", то Вячеслав Иванов в ее глазах будет "единственным человеком, вполне человеком".
Что же случилось на "Башне", где молодожены и разошлись? Так вот там, за полгода до подселения их, образовалось некое "общество Гафиза". Решено было собираться в интимном кругу и беседовать обо всем, что придет в голову. Главным образом об Эросе, к которому, по мнению Иванова, сводилась едва ли не вся человеческая деятельность. В такой "свободе", думалось им, должна была родиться "новая общность людей". И хотя атмосфера вновь была легкой и изящной, но Аморя, на глазах у Волошина, уходила от него. Уходила к Вячеславу, "ловцу человеков", как назовет его позже Ахматова.
"Я радовался тому, что Аморя любит Вячеслава, но не будет принадлежать ему", - пишет Волошин в дневнике 1 марта 1907 года. Но уже через два дня слышит признание ее: "Макс. Он мой учитель. Я пойду за ним всюду и исполню все, что он потребует. Макс, я тебя никогда так не любила, как теперь. Но я отдалась ему. Совсем отдалась. Понимаешь?" И она медленно крестила его...
"Я сказал: "Значит, ты уже больше никогда не будешь моей". Она вдруг опустила голову и заплакала. И я не мог отличить, плачет ли она или смеется..."
...Конец этому "эксперименту" положила смерть жены Иванова. Он женится вновь, но не на Аморе - на своей юной падчерице. Сабашникова поспешит к нему из Парижа, но место было, как вовсю язвили уже злые языки, занято. "Я не узнала Вячеслава, - напишет она потом в мемуарах. - Он был в чьей-то чуждой власти..."
Сабашникова кончит свои дни в эмиграции, пережив Волошина на 35 лет. А Волошин, разойдясь с ней, уже через год, в марте 1908-го и там же, на "Башне", влюбится в женщину, которую назовет Черубиной и с помощью которой начнет мистифицировать Петербург...
Опять, скажете, игра, невинная шутка? Да! Но дело дойдет до дуэли. К счастью, бескровной. Не считать же за рану оцарапанный палец Алексея Толстого.
Пощечина... в Мариинке (ул. Константина Заслонова, 15) 1909 год
Первым очнулся поэт Анненский: "Достоевский прав, - сказал. - Звук пощечины - действительно мокрый". И лишь потом все услышали слова Гумилева, вцепившегося в Волошина: "Ты мне за это ответишь!.."
Их дуэль - это поняли уже все - стала неизбежной...
Пощечина случилась в Мариинском театре, под самой крышей его, в огромной мастерской художника Головина, куда позвали весь журнал "Аполлон" для создания коллективного портрета. Все (а были Анненский, Блок, Гюнтер, Кузмин, Маковский, Толстой и многие другие) прогуливались по кругу. И вдруг, когда внизу грянул бас Шаляпина, репетирующего "Фауста", раздался звонкий звук пощечины. Щека Гумилева побагровела, и его еле оттащили от Волошина, который, пишут, все повторял: "Вы поняли, поняли?.."
Надо ли говорить, что началось все из-за той женщины, встреченной Максом на "Башне", в которую он влюбился. Все знали ее как начинающую поэтессу Елизавету Дмитриеву, но выдумщик Волошин, "лесовик из гриммовской сказки", по словам одного поэта, и "юродивый "без руля и без ветрил" - русский "обормот" с головой Зевса и животом Фальстафа", по словам другого, назовет её "Черубиной де Габриак", а сама история эта станет едва ли не самой громкой в литературных кругах города тех лет.
Именно, здесь, в доме на Глазовской, ныне улице Заслонова, поселился Волошин в тот год. Тут жил уже с женой (актрисой и художницей Софьей Дымшиц) его парижский знакомец Алексей Толстой, еще считавший себя поэтом. И более удачного места для друзей трудно было и придумать. Здесь, между шутками и застольями не просто читались стихи - тут возникали и гибли, не "дожив" до второго номера, поэтические издания, задумывались общества, устраивались шумные, горластые вечера. Среди гостей особо выделялись двое: Гумилев (он приходил в узкой шубе и в цилиндре) и хромая поэтесса Лиля Дмитриева, дипломированная учительница. Первый только что учредил с Сергеем Маковским, поэтом, самый изысканный журнал Серебряного века "Аполлон", а вторую, в которую уже влюбился и Гумилев, как раз в нем-то и не хотели печатать.
Красавицей Дмитриева не была. "Она была, - пишет Л. Агеева, биограф ее - талантлива, страстна, умна, язвительна, остроумно подмечая недостатки окружающих и при этом с блеском отражая насмешки в свой адрес. Более того, предупреждая острословие друзей, она первой шутила над собой, легко соглашаясь, что в ее облике есть нечто от гиены". И с детства - хромала. "Друзья утешали ее: все ведьмочки хромают, и это их не портит, наоборот, придает загадочность". Она напишет потом, что Гумилев не раз звал ее замуж, но ей, признается, хотелось мучить его. "Воистину, он больше любил меня, чем я его... Ревновал. Ломал мне пальцы, а потом плакал и целовал мне край платья".
А позже, на свою беду, увез ее в Коктебель, к Волошину.
Они еще дружили, Гумилев и Волошин, но именно там, в Коктебеле, их отношения и дали первую трещину. Ибо самой большой любовью Лили, "недосягаемой", был не Гумилев - Волошин. В Коктебеле он и объяснился ей в любви. Правда, добавил: "Выбирай сама. Но если ты уйдешь к Гумилеву - я буду тебя презирать". Она легко попросит Гумилева уехать, и он, сочтя это за каприз, так же легко исчезнет. "Я же, - напишет она, - до сентября жила лучшие дни моей жизни". "Здесь, - добавит, - родилась Черубина..." Имя это Волошин взял из какого-то романа Брет-Гарта, а фамилию - от корня виноградной лозы, похожего на человечка, которого звал "Габриахом".
"Пур эпате ле буржуа", - любил повторять Макс, что означало: эпатировать мещан. Мистификация с Черубиной и стала эпатажем. Да, о стихах Дмитриевой высоко отзовется потом Цветаева: "В этой молодой школьной девушке жил нескромный, нешкольный, жестокий дар, который не только не хромал, а, как Пегас, земли не знал". Так считал и Волошин. Но именно ее стихи и отвергнет редактор "Аполлона" Маковский. Он посчитает, что если и "пускать" в его журнал женщин, то уж непременно светских дам, а не каких-то там "училок".
Короче, однажды в "Аполлон" пришло письмо, подписанное буквой "Ч". В стихах таинственная незнакомка как бы проговаривалась и о "своей пленительной внешности, и о своей участи - загадочной и печальной, - вспоминал Маковский. - Адреса для ответа не было, но вскоре сама поэтесса позвонила по телефону. Голос у нее оказался удивительным: никогда... не слышал я более обвораживающего голоса". В письмах она сообщала, что у нее "бронзовые кудри", называла себя "инфантой", говорила, что прихрамывает, "как и полагается колдуньям". Словом, Анненский, Вячеслав Иванов, Волошин, Кузмин, Гумилев - вся редакция решает: стихи печатать.
С особым азартом восхищался Черубиной Волошин. А Маковский и, следом за ним, сам Гумилев, хоть и заочно, но по уши влюбились в нее. Ей посылали корректуры с золотым обрезом и корзины роз. Художник Сомов предлагал ездить к ней на Острова с повязкой на глазах, чтобы рисовать ее портрет. "Где собирались трое, речь заходила только о ней". Потом и литературный Петербург раскололся: за и против. Желчный Буренин из "Нового Времени" обзывал ее в статьях "Акулиной де Писаньяк". Но особо злобствовала хромая поэтесса Дмитриева, у которой к вечернему чаю собирались порой "аполлоновцы". Она язвила, что Черубина наверняка безобразна, иначе давно показалась бы почитателям...
Кто первым разгадал "тайну" ее, тоже - тайна. Но зато потом события понеслись просто вскачь. На подстроенной встрече Лили и Гумилева последний не только отрицал, что звал ее замуж, но при свидетелях крикнул: "Вы были моей любовницей. На таких не женятся". А когда слова эти дошли до Волошина, то несмотря на мягкость его и добродушие, вызов Гумилева на поединок стал лишь делом времени.
Стрелялись поэты на Черной речке и чуть ли не пушкинскими пистолетами. Гумилев требовал стреляться с пяти шагов, до смерти одного из них, но - сошлись на 15...
Читайте также:
Прогулка по Петербургу Гумилева: Невский, Васильевский остров, Марата
"Пыжей, - пишет Толстой, секундант, - не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо них. Гумилеву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нем был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег... Он спокойно взял пистолет, и тогда только я заметил, что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоящего, расставив ноги, без шапки... Я... в последний раз предложил мириться. Но Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: "Я приехал драться, а не мириться". Тогда я... начал громко считать: раз, два... три! У Гумилева блеснул красноватый свет и раздался выстрел... Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев крикнул с бешенством: "Я требую, чтобы этот господин стрелял". В. проговорил в волнении: "У меня была осечка". - "Пускай он стреляет во второй раз", - крикнул опять Гумилев... В. поднял пистолет, я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожавшей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять. "Я требую третьего выстрела"... Мы начали совещаться и отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям..."
Последняя дуэль (Невский проспект, 84) 1927 год
Оружием вечно безоружного Макса была расположенность к любому человеку. Вражда, считал он, как и дружба, требует взаимности, оба врага должны воспылать ненавистью. Так вот он согласия "на вражду" не давал никому, и этим, представьте, "разоружал" любого. Он, по Цветаевой, был что "солнце, светящее всем". И потому когда грянула революция, а потом и гражданская война, он начал спасать не красных и не белых, нет: любого человека - от любой "людской своры"...
Поэтесса Марина Цветаева (СМОТРЕТЬ ФОТО)
Революцию не примет. "Мы стоим на пороге Великой Разрухи", - запишет, но помогать будет всем. Газеты будут звать его псом, скулящим "из подворотни на нашу революцию". А он дважды откажется от эмиграции. Первый раз его звал уехать Алексей Толстой. Волошин ответил: "Когда мать больна, дети ее остаются с нею".
Второй раз остался, когда на Крым надвигался Фрунзе - красная лава красных войск. Остался "спасать людей". "Кряжистый мужик, Кашалот, Приап", по словам Бунина, он (в отложном воротничке, в коротких штанах, застегнутых, как у детей, на пуговки под коленками, в пенсне и сандалиях на босу ногу) спас Мандельштама (вытащил из тюрьмы белых), спас от расстрела поэтессу Кузьмину-Караваеву, ту, которая станет в Париже знаменитой Матерью Марией, помог поэтессе Майе Кудашевой, будущей жене Ромена Роллана и умиравшему в Ялте Недоброво - поэту и другу Ахматовой.
Его хватало на всех. Да, революцию не примет, но всем будет отвечать - он за революцию духа и за победу не кого-то в этом мире, а - себя. Он и в жены возьмет себе такую же, "Маруську нелепую", как звала она себя, фельдшерицу Марию Заболоцкую, которая приехала в Крым на эпидемию холеры, да так и застряла.
"Юродивая. Самозабвенная, - сообщит о ней своей знакомой. - Раздает и деньги, и вещи, и себя на все стороны", а Сабашниковой в письме признается: "Добра и вспыльчива... Способна на улице ввязываться в драку и выступать против разъяренных казаков и солдат единолично. Ей перерубали кости, судили в Народных трибуналах, она тонула, умирала ото всех тифов... Ее любовь для меня величайшее счастье и радость".
Вот вместе они приедут и в Ленинград. В 1924-м поселятся в квартире бывшего владельца магазина роялей Карла Бернгарда, в доме N 59 на Невском. Женой Бернгарда была Мария Попова, детская еще подруга Заболоцкой. Она и поселит их за витриной, в зале с так и не проданными еще музыкальными инструментами. Именно здесь поэт просиживал ночи у окна, стесняясь, по словам, жены, раздеваться ввиду лакированных роялей ("Посмотри, какие они строгие и нарядные!"). А через три года, приехав уже на выставку своих акварелей, Волошин остановится снова на Невском, но уже у своей знакомой Лидии Аренс, в доме N 84, напротив того самого "депо роялей".
У той Лидии Аренс, которая потом, в Коктебеле, до последней минуты будет оставаться у постели умиравшего поэта.
Вот, пожалуй, и всё. Кроме того, что вся жизнь его после революции тоже сплошная дуэль, но уже с властью, с государством. Он не был, рискну сказать, "над схваткой", как в советские времена утверждали литературоведы, пытаясь спасти поэта для читателей. Нет, объективно он всегда был на стороне противников советской власти. Он был настолько не "над схваткой", что в Кремле самому Каменеву прочел "контрреволюционные" стихи. Тот их не только расхвалил, но тут же составил записку в Госиздат, что всецело поддерживает просьбу Волошина об издании стихов. Но стоило поэту уйти, как Каменев, "рекомый" глава государства, вызвал по телефону Госиздат и, не стесняясь присутствующих, сказал: "К вам придет Волошин с моей запиской. Не придавайте этой записке никакого значения..."
Читайте также:
Нет, поэт не был прост. Не признавал электричества, радио, кино. Свободу слова издевательски называл "словами на свободе". И, излучая благодушие и веселость, на деле всерьез задумывался о самоубийстве. Писал в дневнике: "Смерть, исчезновение - не страшны. Но как это будет принято друзьями - эта мысль неприятна... Лучше "расстреляться" по примеру Гумилева. Это так просто: написать несколько стихотворений о текущем. О России по существу. Они быстро распространятся в рукописях. Пока ничего и никому об этом не говорить... Но стихи начать писать..."
Вот так - за год до смерти, перенесший инсульт, почти слепой и глухой, живший лишь механическим рисованием морских акварелек, он опять, как в молодости, стоял у барьера - готов был писать стихи, за которые наверняка расстреляют.
Умирал тяжело. Он, "огонь", как назвал себя однажды в стихах, умирал от жажды. Отказали почки, и врачи запретили ему пить воду. Когда перед смертью Лида Аренс дала ему на ложке глоток воды, он вдруг спросил: "Что это?" А узнав, что это просто вода, выдохнул: "Какие прекрасные вещи есть на свете. Вода..." Последние слова поэта...
P.S. "В жизни - всё символ!" - любил повторять он. В молодости, таская Цветаеву по горам Крыма, учил ее: лучшее спасение от жажды - камень во рту. Он так и лазал по скалам: балахон, сандалии, палка в руках и камень во рту. Но если всё и впрямь символ - то умер он, образно говоря, как раз с камнем во рту - с забитой молчанием глоткой. Ведь ни строки его не напечатают и после смерти. Семь десятилетий будут молчать - невероятно! Он, правда, все равно победит. Напишет в будущее, уже нам: "Теперь я мертв. Я стал листами книги. И можешь ты меня перелистать..."
Перелистайте его, перечитайте! В его книгах написано главное: то, что любовь - вечна. А раз так - значит, вечны и посланники ее.
Петербургская адресная книга Максимилиана Волошина
- 1894 - Невский пр., 100 (сохр.);
- 1902-1903 - Невский пр., 153 (сохр.);
- 1904 - Восстания ул., 13/1 (сохр., надстроен);
- 1906-1907 - Таврическая ул., 35/1 (сохр.);
- 1907-1908 - Невский пр., 73/2 (сохр., надстроен);
- 1909 - Константина Заслонова ул., 15 (сохр.);
- 1909 - Ординарная ул., 18 (не сохр.);
- 1924 - Невский пр., 59 (не сохр.);
- 1927 - Невский пр., 84 (сохр.).
Автор: Вячеслав Недошивин