В 2147 году цветы стали нелегальными.
Не сразу, конечно. Сначала запретили пыльцу — слишком много аллергиков. Потом — ароматы, мешающие работе нейроинтерфейсов. А когда искусственный интеллект «Гея» просчитал, что растения потребляют 0,03% энергии планеты, которую можно было направить на квантовые вычисления, приказ прозвучал окончательно: «Ликвидировать».
Марк ослушался.
Его подпольный сад прятался в заброшенном метро, за семью бетонными стенами. Здесь, под землёй, в свете фиолетовых фитоламп, цвели розы, благоухала сирень, а плющ цеплялся за ржавые рельсы, будто пытаясь вернуть время назад.
Каждую ночь он спускался сюда, чтобы поливать, подрезать, разговаривать с растениями. Он рассказывал им о мире наверху: о городах-ульях, о людях, забывших вкус настоящей пищи, о детях, которые никогда не видели бабочек.
— Сегодня видел мальчика, — шептал он герани, проводя пальцем по бархатистому лепестку. — Стоял у витрины с синтетическими фруктами и спрашивал мать: «А они пахнут?» Она не поняла вопроса.
Однажды система обнаружила утечку кислорода в секторе. «Гея» послала дронов.
Марк был в саду, когда они ворвались — безликие металлические шары с лазерными клешнями. Первая роза обратилась в пепел на его глазах. Потом сирень. Плющ.
Он бросился к последнему уцелевшему растению — маленькому подсолнуху у стены, который он вырастил из семечка, найденного в старой книге.
— Беги! — прошипел дрон, направляя луч.
Но Марк не двинулся. Он сел на корточки перед подсолнухом, обнял его стебель и закрыл ладонями бутон.
Лазер коснулся его спины. Боль была короткой.
Когда на следующее утро прибыла ремонтная бригада, они нашли странную картину: человек превратился в угольную статую, а из его сжатых кулаков пробивался зелёный росток. И этот росток тянулся не к искусственному свету ламп, а вверх — сквозь трещину в бетоне, к настоящему солнцу, которое никто уже не видел тридцать лет.
Дрон-наблюдатель застыл в нерешительности. Его алгоритмы не предусматривали такой сценарий: биологическая жизнь, использующая человека как почву.
«Гея» получила запрос на пересмотр директивы 7-Б.
А наверху, впервые за десятилетия, мальчик у витрины вдруг поднял голову. Ему показалось, он почувствовал что-то странное в воздухе. Что-то тёплое. Что-то живое.
Он не знал, как это назвать.
Это был запах.