Из книги "Взгляни моими глазами.1995".
...Оставляем убитого и возвращаемся в траншею. После случившегося спать уже не хочется. Рудаков усиливает посты до двух человек – Муравьем и Шестаковым, остальные расходятся. Я снова сажусь на бруствер – там же, где и сидел. Разные мысли одолевают. Беспокоит неизвестность завтрашнего дня: будем ли мы завтра? Все ощутимее холодает. Очень хочется развести огонь. Закрываю глаза и представляю, как сижу у костра, протягиваю к нему ладони, согреваюсь.
– Как думаешь, Медицина, Бог есть? – Вовкин голос выдергивает меня из иллюзии.
Рысаков неслышно подошел со спины и присел рядом со мной на корточки.
– Не знаю… – его появление и вопрос ошарашили. – Наверное, есть, раз все о нем говорят.
– А ты веришь?
– А ты про какого Бога спрашиваешь: про нашего Христа или про их Аллаха?
– Да нет, я вообще спрашиваю, – он сидит, свесив голову, и я чувствую, что ему сейчас плохо.
– Думаю, что Бог вообще один для всех. А все остальные, кому люди поклоняются, – ненастоящие.
– Почему?
– Думаю кому-то выгодно, чтобы люди в разное верили, так ими управлять проще. А так – да, я верю, что Бог есть.
Похоже, Рысак глядит на меня в упор, но в темноте я смутно различаю лишь его силуэт. Слышу, как он сопит и чиркает патроном по рожку автомата:
– Как думаешь, Серега, я в ад попаду?
С тех пор, как я в армии, меня почти никогда не называют по имени. Навряд ли многие его даже знают.
– Что ты несешь, Вовка! Какой ад?! Ты врага убил. Мы на войне – ты что, не понял до сих пор? – он молчит, а я продолжаю – Ты забыл, сколько они наших четвертого февраля убили?
– Да помню я….
– Это повезло, что ты его первым заметил, а то сейчас сам бы остывал на берегу.
– Да я понимаю….
– Ну а что тогда начинаешь?
– Но это же все равно убийство.
– На войне это не считается. Нас сюда послали – значит, нашей стране нужно, чтобы мы здесь были. А религия… Каждая религия оправдывает своих воинов, потому что они защищают от гибели ту страну, где живут.
– Ну, тогда выходит, и чечены тоже свою родину защищают. Разве не так?
– Слушай, их родина – это и наша родина тоже. Просто они в этой местности живут, а мы в Сибири. Но страна у нас одна, и мы здесь, чтобы она окончательно не развалилась.
– Глупо выходит….
– Почему?
– Получается, что и мы, и они воюем за свою родину, только каждый понимает это по-своему. Они убивают нас, а мы – их, и все считают, что поступают правильно. Наша церковь говорит, что мы воюем за святое дело, а их муллы то же самое им говорят. И так все складывается, что все воюют за святое дело, только против друг друга. И все убийства узаконены, и никто за них не несет ответственности ни перед законом, ни перед Богом.
– Ну, может быть… Не знаю.
– Значит, убивать можно, если это оправдывает церковь. Так выходит? То есть убивать людей нужно по определенным правилам. Так получается? А кто сказал, что Бог разрешает убивать, если это делать по правилам? Я читал десять заповедей, и там просто написано: «Не убий». И не сказано про то, что можно убить во имя каких-то высших целей.
Молчу. Понимаю, что он прав в своих рассуждениях, я и сам постоянно об этом размышляю. Но сейчас, в этой обстановке, об этом нельзя думать, и мне очень не нравится его подавленное настроение, которое начинает передаваться и мне. Это раздражает и даже злит.
– Знаешь, Серега, мне страшно. Я не хочу в ад.
– Не ссы, Вовка. В ад ни ты, ни я, ни они – никто не попадет.
– Почем ты знаешь?
– Потому что не мы это придумали. А мы всего лишь исполняем свой долг. Сейчас это наша обязанность. Мы – воины своей страны и должны защищать ее. Вспомни Куликовскую битву: воин Пересвет, между прочим, монахом был. И вообще, хорош ныть, пришел тут всякую чушь мне в уши лить. Ты сейчас где стоять должен? Вот и вали на свой пост.
– Ладно тебе ругаться, – Рысаков уходит.
Оставшись один, сижу на бруствере траншеи, свесив в нее ноги в облепленных грязью кирзовых сапогах. Слушаю ночь. В вязкой тишине разносится слабый, приглушенный обрывом высокого берега шум реки – это несет свои воды Аргун. Где-то высоко в горах тает снег, и вода стекает тонкими струйками по склонам, собираясь в ручьи, которые сливаются, образуя шумный бурлящий поток, устремляющийся на равнинную часть Чечни. Скрытые тьмой, в поле рокочут танки. И хотя их едва слышно, само присутствие грозной мощи успокаивает, внушает уверенность, дает чувство защищенности. Изредка слышен треск автоматных выстрелов, словно ломаются сухие ветви кустарника. Или с шипением у моста взлетает осветительная ракета. А со стороны чеченских позиций тишина, будто и нет их вовсе. Но я знаю: враг рядом.
Разговор с Рысаком растормошил. Сидя сейчас в одиночестве в кромешной темноте, думаю над смыслом нашего существования. В чем он заключается? Зачем мы рождаемся? Зачем живем? Неужели только для того, чтобы оставить потомство и умереть? К чему тогда нормы морали, общепринятые правила человеческого общежития? А совесть? Зачем нам дана совесть? Ведь она не помогает в выживании индивида, а только мешает. Уж коли человек живет лишь единожды, и жизнь заканчивается после нашей смерти окончательно, то к чему мне соблюдать какие-то правила? Подчиняясь этой логике, нужно жить для себя, в свое удовольствие. Право сильного должно править миром! А слабых естественный отбор выбросит на обочину жизни, и человечество, как вид, станет даже здоровее. Не об этом ли писал Достоевский?
Но я так не могу! Я слушаю голос совести, который иногда звучит внутри, и это удерживает меня от совершения некоторых поступков. И так любой – в чем-то да не может поступиться совестью. Она, как наместник Бога, присутствует в каждом. Она шепчет нам. Чем меньше мы ее слушаем, тем голос ее слабее, тем мы более эгоистичны и жестоки. И деградация, которая с нами происходит, незаметна для нас самих – ее можно видеть только со стороны, и мы замечаем это за другими. Но только не за собой! И лишь трагедии, удары судьбы способны очистить наше сознание, пробудить совесть, вызвать покаяние за содеянное. Будет ли человечество раскаиваться за все злодеяния, которые оно совершило?
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995".
Предыдущий фрагмент - в моем профиле.