ТАЙНА
Ну как не любить зиму - не хотеть остаться в ней, но лететь пережидать ее?
Зима так же нерациональна, как нерационально само детство. В зиме же нет совершенно ничего такого, что могло бы как-то пригодиться.
Но вот все дети зиму любят!
Я детство помню даже больше по зиме, чем по лету.
Зимой всё детское, несерьезное: снежки, снеговики, горки, санки, ёлка, игрушки, гирлянды.
Ну что в этом полезного и рационального?
Именно это и делает зиму такой прекрасной, такой чистой – как само детство.
Потом начинается эта отроческая весна – время хлюпающее, обманчивое. Всё мне что-то нравится и не нравится. Во всём ищу смыслы и уже начинаю понимать – каким буду потом. Начинают резать грязью, чистый снег детства, дороги. Они, словно царапины, проступают на гладком полотне чистого сознания. Дороги такие строгие и непонятные. В отрочестве начинаешь понимать, что не так уж всё просто и чисто, и гладко, как казалось в детстве. Вот зимой по снегу куда хочешь беги. Не то, что все дороги открыты - нет вообще никаких дорог, беги куда хочешь! Ты легкий. Наст, то держит тебя, то проваливаясь, топит ногу в снежном пуху. Он не холодный- это пух, только нежный, вездесущий и обжигающий…
А потом приходит сумасшедшая юность - июньность. Она как лето, иногда настолько невыносимо жаркая, переполненная чувствами самыми противоречивыми, но всегда - всегда сильными! Многое приходится чувствовать, что даже и невыносимо. Даже от себя невыносимо, что так всё чувствуешь. Даже противно от себя иногда за эти чувства.
Порой так жарко, что в юности - как летом нравится жить только ночью!
Ночью уж остро всё не чувствуешь. Как будто бы сглаживает она все твои недостатки, не давая себя толком разглядеть.
А главное, что ночь заставляет спать взрослых, вечно пристающих со своими страхами, которые они называют мудростью.
А потом ты взрослеешь, понимаешь, что семена, посаженные в отрочестве и юности, начинают давать какие-то всходы. Ещё понимаешь, что можно было посадить больше, ухаживать за этим лучше. Думаешь завидовать чужим садам, в которых все ровнее, и урожай, и изобилие.
А потом то понимаешь, что сад самый лучший твой, он родной какой-то. Ты знаешь в нём каждую травинку, каждую сухую палку об которую сто раз споткнулся.
Захожу в чужой сад - да, он чистый, изобильный, но пахнет по-другому. Как будто интересно, но жить в нём не хочется, хочется к себе – туда, где ещё помню себя ребёнком, где помню еще я свою весну этой летней ночью.
Потом приходит зрелая осень - часто изобильная, часто радостная и очень неожиданная сама по себе. Я этой осени немножечко боялся, думал ну вот там-то жизни нет.
Но она есть, и она прекрасна. Осенью надо обязательно куда-то ехать, смотреть на осень в других городах, брызгать листвой и гулять с собакой, и вдыхать очень чистый воздух, промокнувший в себя запах листьев, костров и яблок.
Оранжево - холодный лиственный пожар становится беднее, отчего днём как будто становится темно. Остаются голые кости деревьев и ноябрь: серый, бесконечный и холодный, но тоже зачем-то нужный, как и сама смерть. В ноябре понимаешь, как здорово, что на свете есть кофе и булочки с корицей.
Какие-то странные люди придумали в ноябре наряжаться в мертвецов и радоваться этому. Ну и пусть.
А потом снег.
Он как младенец, которого все очень ждали, которым и была беременна эта ноябрьская серая пустота.
И все радуются этому снегу, и ты радуешься и снегу, и тому что все радуются потому, как это значит, что скоро зима, а это значит что скоро наступит чье-то детство, чьи-то снежки, санки и ёлка. И снова будет чисто, и холодно так, что нельзя будет стоять на месте и ты опять будешь как ребёнок - никогда на месте не стоять. И тепло детям от этого и весело, и тебе тепло и весело. И этим движением будешь жив. Зиму люблю…