The Economist: Представьте, что у Европы была бы единая армия

В ответ на пост

The Economist: Представьте, что у Европы была бы единая армия. Оставался бы тогда этот богатый континент с населением, превышающим американское, тем геополитическим аутсайдером, каким он выглядит сегодня? Вряд ли. Объединённые вооружённые силы, опирающиеся на миллионы немцев, поляков и других европейцев, позволили бы тревожным европейцам избавиться и от страха перед российским реваншизмом, и от опасений быть брошенными Америкой. Но, увы, 27 стран Европейского союза по-прежнему содержат 27 «бонсай-армий» под национальным командованием — каждая дублирует то, что делает сосед.

Между тем объявление военных вопросов строго национальным делом не входило в первоначальный замысел европейской интеграции.

Поворот к «жёсткой силе» Европа упустила во многом из-за фактора, который продолжает формировать её и сегодня, — имперского наследия. Когда в 1954 году французскому парламенту предстояло ратифицировать договор о единой армии, выявилась ключевая проблема. Передать оборону Марселя или Парижа военным силам, частично находившимся бы под немецким контролем, было достаточно тревожно всего через несколько лет после Второй мировой войны. Но ещё сильнее пугало другое: опасение, что такая евроармия не захочет выполнять «грязную работу» по удержанию французских колоний.

Стал бы люксембургский бригадир подавлять алжирских диссидентов или бельгийский рядовой стрелять по индокитайским повстанцам по приказу? Скорее всего, нет. Франция отказалась от проекта.

Пожалуй, самым устойчивым наследием колониальных времён остаются иллюзии былого величия. Некоторые — главным образом западноевропейские — страны до сих пор разыгрывают роль глобальных держав, хотя давно следовало бы воспринимать себя скорее, как региональные. На картах по-прежнему видны далёкие территории, окрашенные в цвета европейских государств. Благодаря нескольким оставшимся владениям в Тихом океане Франция стремится проецировать влияние на весь Индо-Тихоокеанский регион — к раздражению американцев, которые предпочли бы, чтобы она сосредоточилась на защите Европы. Мираж утраченной мощи сильнее всего бил по Великобритании.

Если сегодня империя и заметна, то прежде всего на улицах Мадрида, Брюсселя или Лондона. Наличие колоний не было обязательным условием для приёма большого числа мигрантов — Германия, к примеру, привлекала рабочих из Турции, с которой не имела колониальных связей. Но империя создала языковые и торговые каналы, которые облегчили приток алжирцев во Францию, анголанцев в Португалию, пакистанцев в Великобританию и так далее. Для противников массовой миграции это выглядит как «ответный удар империи» — нежелательный исторический бумеранг.

Один из уроков ушедшей имперской эпохи, который Европе стоило бы вспомнить сегодня, заключается в том, насколько легко самому стать жертвой более сильной державы. На протяжении веков Европа формировала внешний мир с помощью завоеваний. Сегодня всё чаще кажется, что это внешний мир формирует Европу. Разговоры о том, что континент стал «цифровой колонией» Америки, скорее занижают масштаб проблемы. Возвращение геополитики «кто сильнее, тот и прав», навязываемой Дональдом Трампом, напоминает эпоху, когда европейцы грабили мир. Но если Век империй действительно возвращается, на этот раз именно Европа может оказаться объектом захвата.

ℹ️ Еще раз повторю, что европейские "мрии" о единой армии неосуществимы. Впереди еще конфликты в самой Европе.