Первый раз Ирина почувствовала неладное во вторник.
Маша проснулась, как обычно, в семь утра, позвала маму из кроватки. Ирина вошла в детскую, подняла дочку на руки, прижала к себе.
И замерла.
Что-то было не так.
Маша пахла иначе. Не тем сладковатым детским запахом, который Ирина знала наизусть. А чем-то… чужим. Затхлым, как старая ткань, намокшая и забытая.
— Мама, — сказала Маша и улыбнулась.
Улыбка была правильной. Ямочки на щеках, белые зубки. Всё как всегда.
Но Ирина всё равно почувствовала как холодок пробежал по спине.
«Устала, — подумала она. — Не выспалась. Всё нормально».
Она поцеловала дочку в макушку и понесла на кухню завтракать.
Во второй раз — в среду вечером.
Ирина купала Машу перед сном. Девочка сидела в ванне, играла резиновыми уточками, болтала ножками. Обычная картина, какая сотни раз повторялась в этой квартире.
Но сегодня Маша не смеялась.
Она сидела тихо, смотрела на воду. Лицо серьёзное, сосредоточенное. Слишком серьёзное для трёхлетнего ребёнка.
— Машенька, а ты чего такая грустная? — спросила Ирина, намыливая ей спинку.
Маша медленно повернула голову. Посмотрела на мать.
И Ирина на секунду — всего на секунду — увидела что-то чужое в этих глазах. Что-то древнее. Холодное.
Потом Маша моргнула — и морок прошёл.
— Хочу спать, — сказала девочка тихо.
Ирина вытащила её из ванны, завернула в полотенце. Руки женщины дрожали.
«Я схожу с ума. Это моя дочь. Моя Маша».
В четверг Маша не поела.
Ирина приготовила её любимую кашу с ягодами. Девочка обычно уплетала её за обе щёки, пачкалась, смеялась. Но сегодня она сидела перед тарелкой и просто смотрела.
— Машуль, ешь, остынет.
— Не хочу.
— Почему?
Маша подняла глаза.
— Невкусно.
— Как невкусно? Ты же её любишь!
— Раньше любила. — Маша отодвинула тарелку. — Теперь нет.
Ирина села напротив, внимательно посмотрела на дочь.
Лицо — то же. Светлые волосы, круглые щёчки, веснушки на носу. Родинка у правого уха. Всё на месте.
Но что-то было не так.
Что-то в том, как Маша держалась. В том, как замолкала. В том, как смотрела — не как ребёнок, .
— Машенька, — медленно проговорила Ирина. — Где твой Тишка?
Девочка моргнула.
— Кто?
Ирина почувствовала, как внутри всё сжимается. Тишка — медвежонок, без которого Маша раньше не засыпала. Она его таскала по квартире, волочила за лапу, говорила ему «спокойной ночи». Ирина могла поклясться: даже во сне Маша иногда шептала «Тиша».
— Медвежонок, — сказала Ирина. — Твой.
— А… — Маша посмотрела куда-то мимо. — Где-то лежит.
Она улыбнулась. Широко. Неестественно широко.
Ночью Ирина не спала.
Лежала в темноте, слушала тишину квартиры. Муж, Сергей, был в командировке, вернётся только через неделю. Они одни. Она и…
«Моя дочь. Это моя дочь. Просто возраст такой. Дети меняются. Растут. Это нормально».
Но сердце колотилось, и руки были холодными.
В три часа ночи Ирина встала и пошла в детскую.
Маша спала. Лежала на боку, поджав ноги. Дышала ровно.
Ирина наклонилась, всмотрелась в лицо при свете ночника.
Всё правильно. Всё на месте. Те же ресницы, те же щёчки, те же веснушки.
И всё же внутри, в самой глубине, Ирина знала: что-то не совпадает.
Она отступила, прикрыла дверь. Вернулась в спальню. Села на кровать, обхватила голову руками.
«Я схожу с ума. Мне нужен врач. Это шизофрения. Это…»
За дверью детской что-то тихо щёлкнуло.
Ирина замерла.
Тишина.
Потом — шаги. Маленькие, лёгкие.
Ирина подняла голову.
Дверь спальни приоткрылась.
На пороге стояла Маша. Босая, в пижаме. Глаза полу прикрыты.
— Машенька… — прошептала Ирина. — Ты что?
Маша не ответила. Она сделала шаг в комнату — и Ирина увидела, что руки у девочки влажные. Не просто тёплые, после сна. Мокрые. Как после воды.
— Маша, ложись. Ночь, — сказала Ирина, стараясь говорить ровно.
Девочка остановилась. Голова чуть наклонилась. Ирина услышала дыхание — странное, не детское. Слишком хриплое.
— Не бойся, — сказала дочь.
Голос был не Машин.
Не высокий как у ребёнка, не ломкий. Глухой, как из колодца или подвала.
Ирина не сразу поняла смысл. Сначала просто почувствовала, как в животе проваливается что-то горячее — и на его место приходит ледяная пустота.
— Серёж… — выдохнула она, машинально, как будто муж мог стоять рядом.
— Серёжи нет, — сказал тот же глухой голос. — Ты одна.
Ирина судорожно вдохнула.
— Кто ты?
Маша, почти не открывая глаз, улыбнулась — и это была не детская улыбка. Скорее оскал.
— Ты боишься с того дня, как мы вернулись от Нюры.
Ирина похолодела.
Нюра. Анна Павловна. Серёгина бабушка, деревня под Москвой. Они ездили к ней на выходные — просто развеяться, чтобы Маша подышала свежим воздухом.
Только вечером, перед отъездом, Маша пропала.
Ирина не могла найти её минут пятнадцать. Металась по участку, кричала, бегала к калитке, к сараю, к бане. Потом увидела — девочка стояла у старого колодца в дальнем углу сада. Просто стояла и смотрела вниз, не мигая.
— Маша! Зачем ты сюда пришла?!
Девочка обернулась. Посмотрела спокойно — слишком спокойно.
— Тётя.
— Какая тётя?!
Маша кивнула на колодец.
— Там.
Ирина тогда схватила её на руки и унесла, как будто девочка могла упасть в заколоченный колодец через крошечную щёлочку между досок.
Нюра тогда вышла на крыльцо, посмотрела из-под ладони, как всегда, как будто солнце мешало, хотя был пасмурный вечер.
— К колодцу не ходите, — сказала Нюра тихо. — Там беда.
— Что за беда? — спросила Ирина.
Нюра помолчала и ответила так, словно говорила про погоду или рассаду для огорода:
— Колодезница там. Привязалась.
Ирина тогда отмахнулась. Решила: старость, деревенские страхи, бабкины слова.
А во вторник день началось это.
— Ты… — Ирина медленно поднялась с кровати. — Что было в том колодце?
Маша стояла, чуть качаясь, как сонная.
— Она устала внизу, — сказал глухой голос. — Ей было холодно. Ей было одиноко. Она попросила.
— Попросила что?
— Поменяться.
Ирина сглотнула.
— Где моя дочь?
Маша чуть приоткрыла глаза. Ирина увидела в них темноту. Не чёрный цвет. Не тень. Темноту, как в воде ночью.
— Там, — сказал голос. — Внизу.
— Нет… — Ирина шагнула назад, упёрлась ладонью в стену. — Нет. Это невозможно. Это бред.
— Хочешь увидеть? — тихо спросила Маша.
Ирина не успела ответить.
Вспышка — как от удара молнии. Картинка в голове — чёткая, холодная, ужасная.
Колодец. Тёмная вода внизу. И в воде — маленькая фигурка. Светлые волосы плывут вокруг головы, как водоросли. Глаза открыты, смотрят в пустоту. Лицо синеватое, неподвижное.
Маша. Настоящая Маша.
Ирина закричала.
Она очнулась на полу. Голова раскалывалась. Во рту — привкус крови, будто она прикусила губу.
Маша стояла рядом, уже с открытыми глазами. Теперь — детскими, обычными. Но мокрые руки не стали сухими.
— Не надо было смотреть, — произнесла она ровно. Не тем глухим голосом, но и не Машиным. Как будто взрослый пытался имитировать голос девочки.
Ирина попыталась встать. Ноги не слушались.
— Верни… верни её…
— Нельзя. Мы поменялись.
— Я поеду туда. Достану её!
— Ты не успеешь, — сказала девочка. — четыре дня.
Ирина захлебнулась воздухом.
— Четыре дня? Что ты… что ты несёшь?!
— Мы приехали в воскресенье, — спокойно ответила девочка. — Сегодня ночь с четверга на пятницу.
Ирина замерла. Она попыталась ухватиться за календарь в голове — и действительно, командировка мужа началась в понедельник. А в деревню они ездили на выходные. Всё сходилось.
— Почему Нюра… почему она не сказала заранее?! — прошептала Ирина.
Девочка присела рядом.
— Она сказала. Тебе. «К колодцу не ходите». Ты не услышала. Уж Нюра-то знала, что может случиться.
— О чём ты?
Девочка посмотрела в сторону, как будто вспоминала чужой дом.
— У Нюры была девочка. Давным-давно. Зинка. Упала туда на глазах у матери. Нюра быстро спохватилась, но вытащила уже не Зинку.
Ирина почувствовала, как холод поднимается выше горла. Тётка мужа Зинаида. Обычная женщина, немного замкнутая — живёт одна в своём доме в Подмосковье.
— В смысле?
— Не та это Зинка, которую Нюра родила — другая она, — сказала девочка. — Но Нюра выбрала молчать. Потому что живая чужая дочь лучше, чем своя мёртвая. Бабка умная.
Ирина заплакала. Беззвучно, судорожно.
Девочка протянула руку, коснулась её щеки. Пальцы были холодными и влажными.
— Я буду хорошей дочкой, — сказала она. — Я научусь. Ты привыкнешь.
— Никогда, — выдохнула Ирина. — Никогда.
— Привыкнешь, — повторила девочка спокойно. — Все привыкают.
Она поднялась и пошла к двери.
— Спи, мамочка.
Дверь закрылась.
Ирина осталась на полу. Слёзы высохли, будто их выжали. Внутри была пустота. Огромная, ледяная.
Утром она позвонила мужу.
— Серёжа, — сказала она тихо. — Приезжай. Пожалуйста. Срочно.
— Что случилось? Машка заболела?
— Нет. Она… — Ирина посмотрела на девочку, которая сидела за столом и рисовала. Аккуратно, сосредоточенно. Совсем не так, как рисовала Маша — размашисто, криво, весело. — Она в порядке.
— Тогда в чём дело?
Ирина молчала. Что она скажет? Что их дочь мертва, а в доме живёт подменыш? Что в деревенском колодце на дне лежит маленькое тело?
Кто ей поверит?
— Ничего, — выдохнула она. — Просто соскучилась.
Она повесила трубку.
Девочка подняла голову, посмотрела на неё и улыбнулась — мягко, почти по-настоящему.
— Хочешь, нарисую тебя, мамуль?
Ирина кивнула. Не в силах говорить.
Села напротив. Смотрела, как маленькая рука выводит её портрет. Линия за линией. Точно. Чётко. Слишком уверенно для трёхлетнего ребёнка.
За окном шёл дождь. Серый, московский, бесконечный.
А в доме было тихо.
Также тихо, как в колодце.
Через неделю муж вернулся из командировки.
— Машка! — крикнул он, входя в квартиру. — Папа приехал!
Девочка выбежала, кинулась к нему. Он поднял её на руки, расцеловал.
— Как ты выросла! Похудела, что ли?
— Не-а, — засмеялась девочка. — Я такая же.
— Ну-ка, дай посмотрю. — Он покрутил её, осмотрел. — Точно. Моя Машка. Красавица.
Ирина стояла в дверях кухни и смотрела на них.
Муж не заметил. Ничего не заметил. Для него это была его дочь. Обычная, любимая.
А Ирина знала правду.
И эта правда убивала её медленно, день за днём.
Ночью, когда все спали, Ирина вышла на балкон.
Москва бежала внизу — огни, машины, жизнь.
Она посмотрела вниз. Двенадцатый этаж. Достаточно.
«Один шаг — и всё кончится. Боль, страх, эта пустота внутри».
Она подошла к перилам.
За спиной скрипнула дверь.
— Мама, — позвала девочка.
Ирина обернулась. Девочка стояла в дверях, босая, в пижаме.
— Уйди.
— Я не хочу, чтобы ты умирала.
— Тебе всё равно. Ты не моя дочь.
— Но я хочу быть ею, — сказала девочка тихо. — Я могу. Я буду стараться. Ты не заметишь разницы.
— Я уже заметила.
Девочка помолчала.
— Тогда научись любить меня. Новую меня.
Ирина закрыла глаза.
— Не могу.
— Можешь. У тебя нет выбора, — голос девочки стал жёстче. — Твоя дочь мертва. Но я здесь. Живая. Разве не лучше иметь меня, чем никого?
Ирина открыла глаза. Посмотрела на маленькую фигурку. На лицо, которое было так похоже на Машино — и так бесконечно чужое.
— Ты не она, — прошептала Ирина.
— Нет, — согласилась девочка. — Не она. Но я всё, что у тебя осталось.
Она протянула руку.
Ирина смотрела на эту руку долго. Потом медленно отошла от перил. Взяла девочку за руку — холодную, влажную, чужую.
Они вошли в квартиру.
Дверь балкона закрылась.
Прошло три года.
Девочка пошла в школу. Росла, училась, смеялась. Играла с другими детьми. Все считали её обычным ребёнком.
Никто не знал правды. Кроме Ирины.
Она молчала. Жила дальше. Растила эту девочку. Называла её Машей.
Иногда ночью Ирина просыпалась и видела, как девочка стоит у её кровати. Просто стоит и смотрит. Глазами, в которых нет ничего детского.
— Спи, мамуля, — говорила девочка. — Я всегда рядом.
И Ирина закрывала глаза.
Потому что выбора не было.
Её настоящая дочь лежала на дне колодца в саду у Анны Павловны. Холодная. Забытая. А здесь жила подмена.
Ирина молчала.
Потому что лучше это.
Чем ничего.
Обязательно подпишись на мой канал чтобы не пропустить новые истории