Я это “прости” услышал случайно. Не подслушивал, не шпионил, не строил из себя детектива.
Просто в воскресенье утром я пошёл выносить мусор. В спортивках, в старой куртке, с пакетом, который вечно рвётся у самого бака — как назло. Марина в это время была в ванной: фен, вода, привычная суета.
Я вернулся, открыл дверь — и услышал из спальни её голос. Тихий, почти шёпотом:
— Прости… Я не могу сегодня. Он дома.
И пауза. Такая, что даже у меня в ушах зазвенело.
Я замер в прихожей, как идиот. Ключ в замке, пакет с мусором в руке, и запах из пакета вдруг стал самым настоящим унижением: бытовуха, которую ты тащишь на себе, пока у другого — “прости”.
Она вышла из спальни через минуту, уже с обычным лицом. Увидела меня — и даже не дрогнула.
— Ты чего так быстро? — спросила, будто мы обсуждаем маршрут до магазина.
— Да бак пустой, — сказал я. Голос у меня оказался ровный, сам удивился.
Марина кивнула и пошла на кухню.
А я стоял и думал: “Он дома” — это я? : я теперь “он”. Не муж, не Лёша, не человек, с которым пятнадцать лет жизни. Просто препятствие.
Я мог бы в ту же секунду начать разборки. Но есть странная вещь: когда тебя ранят по-настоящему, ты не кричишь. Ты сначала немеешь. И начинаешь действовать тихо, почти механически.
Я пошёл, поставил пакет у двери. Снял обувь. Включил чайник. Сделал себе кофе. Всё как обычно. Только внутри будто выключили свет.
Марина, как ни в чём не бывало, достала творог, спросила, будем ли мы ехать к её маме на следующих выходных, и начала рассказывать про какую-то соседку, которая “опять развелась”.
Я слушал и смотрел на неё так, словно она стала очень аккуратной, красивой подделкой. Вроде бы всё то же, но не то.
— Марин, — сказал я сказал-то. — У тебя кто-т.е.?
Она даже не спросила “почему ты так решил”. Это был главный удар. Она просто остановилась, повернулась и посмотрела на меня с усталостью, как на человека, который всё равно не поймёт.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— Да, — сказал я. — Серьёзно.
Марина молчала секунды три. Потом пожала плечами.
— Ты слышал?
Вот и всё. Не “что ты”, не “нет”, не “ты с ума сошёл”. Просто “ты слышал”. т.е. даже не скрывала особо. ощутимый, ей уже всё равно, чем я дышу.
— Слышал, — ответил я. — Кто он?
Она отвела взгляд, взяла кружку, сделала глоток — как будто ей надо было занять руки.
— С работы, — сказала она. — Не начинай, пожалуйста.
Опять это “не начинай”. Будто у неё на языке только две кнопки: “устала” и “не начинай”.
— Я не начинаю, Марин, — сказал я. — Я заканчиваю. Мне надо понять, где я стою.
Она поставила кружку на стол чуть сильнее, чем нужно.
— Лёш… — выдохнула она. — Давай не сегодня.
— А когда? — спросил я. — Когда ты уедешь к нему окончательно? Тогда будет удобно?
Марина села. Провела ладонью по столу, как будто стирала невидимую крошку.
— Это не так, — сказала она. — Я не собиралась…
— Не собиралась — что? — я не выдержал. — Врать? Изменять? Говорить “он дома”?
Она закрыла глаза.
— Я просто… устала.
Слово “устала” у нас было как универсальный пропуск. Им можно было отменять разговоры, близость, планы, любые “почему”. Я раньше проглатывал. В этот раз — не получилось.
— Я тоже устал, — сказал я. — Только я почему-то не звонил никому по ночам.
Марина подняла глаза. И в них было не раскаяние. В них было раздражение. И это окончательно добило.
— Ты хочешь правду? — спросила она.
— Хочу.
— Хорошо. Мы общаемся. Да. Уже давно. И да, я ему иногда жалуюсь. Потому что дома со мной никто не разговаривает, кроме как про счета и мусор.
Вот тут мне хотелось сказать: “А ты разговариваешь?” Но я понимал, что это будет круг. Замкнутый и грязный.
— Как его зовут? — спросил я.
Она помедлила.
— Глеб.
Я кивнул. Имя ничего не говорило.
— Он был у нас? — спросил я.
Марина резко мотнула головой.
— Нет.
— Ты была у него? — продолжил я.
Она снова помедлила. И вот эта пауза сказала больше любого ответа.
— Да, — сказала она. — Несколько раз.
С
лово “несколько” я почувствовал кожей. Несколько раз — это уже привычка. Это уже не “ошибка”. Это маршрут.
Я встал и пошёл в коридор. Не из театральности — мне просто стало душно. Я открыл окно, вдохнул холодный воздух.
Внутри меня начало подниматься что-то вязкое. Не злость даже. Скорее, унижение. Когда ты вдруг понимаешь, что был в своём браке последним, кто верил в “мы”.
— И что теперь? — спросил я, не оборачиваясь.
Марина долго молчала. Потом сказала:
— Я не знаю.
— Зато он, наверное, знает, — ответил я.
Она ничего не сказала.
Дальше день прошёл странно. Мы ходили по квартире, как соседи. Она звонила маме, смеялась в трубку, обсуждала погоду. Я чистил картошку и ловил себя на том, что у меня трясутся руки.
К вечеру Марина сказала:
— Я выйду на час. Прогуляюсь.
Я не стал спрашивать куда. Потому что и так ясно.
Она ушла, а я остался дома, в этой нашей квартире, которую мы когда-то выбирали вместе. И понял: самое страшное не то, что она ушла. Самое страшное — что я впервые не захотел её удерживать. Устал быть тем, кого “не начинают”.
Через полчаса мне позвонил незнакомый номер.
Я обычно не беру. Но в тот вечер взял.
— Алексей? — спросил мужской голос.
Спокойный. Уверенный. Такой голос не извиняется.
— Да. Кто это?
— Это Глеб. Мы можем поговорить?
Сердце у меня стукнуло так, что я почувствовал его в горле.
— Слушаю, — сказал я.
— Я понимаю, как это выглядит, — продолжил он. — Но я не хочу врать. Марина сказала, что вы всё знаете. Я… я не хочу, чтобы она оказалась между нами, как между двумя стенами.
Между нами. Он сказал “между нами”. Словно я — уже участник их истории. Не её муж, а второй персонаж.
— Чего вы хотите? — спросил я.
— Встретиться. Пять минут. По-мужски.
По-мужски. Я чуть не рассмеялся. В тридцать восемь “по-мужски” обычно заканчивается либо дракой, либо позором.
— Где? — спросил я.
Он назвал кафе неподалёку. Обычное место, куда заходят за супом и котлетой, а не за чужими жёнами.
Я поехал. Не потому что мне хотелось. А потому что мне надо было поставить точку. Хоть какую-то.
Глеб оказался чуть старше меня. Лет сорок два. Нормальный. Не красавчик из рекламы. В рубашке, без понтов. Усталый взгляд, как у человека, который привык много работать.
Он встал, протянул руку. Я не пожал. Он убрал руку без обиды, будто ожидал.
— Спасибо, что пришли, — сказал он.
— Говорите, — ответил я.
Он помолчал, выбирая слова.
— Я не буду изображать святого,
— Я не буду изображать святого, — сказал он. — Я знал, что она замужем. И это моя вина тоже. Но я… я правда к ней привязался.
Я смотрел на него и пытался почувствовать злость. Хотелось, чтобы внутри включился простой режим: “враг — бей”. А внутри было другое: усталость и какое-то мерзкое любопытство. Кто ты такой, чтобы моя жена шептала “прости” не мне?
— Зачем ты мне звонишь? — спросил я. — Чтобы я тебя понял?
— Нет, — ответил он честно. — Я звоню, потому что Марина боится. Она мечется. Я не хочу, чтобы она врала вам дальше. И… — он замялся. — И я не хочу, чтобы вы потом всё узнали хуже.
— Хуже? — я поднял брови. — Есть ещё “хуже”?
Глеб опустил взгляд на стол.
— Она беременна, — сказал он.
В этот момент я не почувствовал, как в кино, “земля ушла из-под ног”. Нет. Всё было иначе.
Просто стало очень тихо. Слишком тихо. Даже музыка в кафе будто отошла на второй план. Я услышал, как кто-то звякнул ложкой о стакан. Как официантка сказала “ваш салат”. Как за соседним столом кто-то кашлянул.
И понял: я сейчас живу секунду, после которой обратно уже не собрать.
— Что? — спросил я, и голос у меня стал чужим.
— Беременна, — повторил Глеб. — Небольшой срок. Она ещё сама не знает, что делать. Она… она хотела сказать вам. Но боится.
Я сидел и смотрел на него. И меня вдруг накрыло не яростью, а стыдом. Будто я виноват, что не увидел. Будто я не мужчина, а мебель.
— Ты уверен, что это… — я не договорил.
Глеб кивнул.
— Мы сдавали анализы. Это не “просто догадки”.
Вот это было “хуже”. Не измена. А последствия, которые уже не отмотаешь назад.
— И что ты предлагаешь? — спросил я.
Глеб выдохнул.
— Я предлагаю не устраивать войны. Я готов взять ответственность. Я готов… — он поднял на меня глаза. — Я готов на ней жениться. Если она решит уйти.
“Если она решит”. а именно даже он понимал: решение — её. И от этого было ещё мерзее. Потому что в нашей семье главный выбор теперь тоже не мой.
Я встал.
— Ты понимаешь, что сейчас говоришь? — сказал я тихо. — Ты сидишь на против мужа и предлагаешь “взять ответственность”. А я кто? Я что, лишний?
Глеб не отвёл взгляд.
— Вы не лишний, — сказал он. — Вы… вы просто не знали.
Это было почти сочувствие. И я впервые за разговор захотел ударить. Не из ревности — из презрения к этому спокойному тону.
Но я не ударил. Я просто бросил деньги на стол — за кофе, который я даже не пил.
— Передай ей, — сказал я. — Пусть приходит домой. Сегодня. И говорит мне всё сама. Без “не начинай”.
Я вышел на улицу и долго стоял у машины. Дышал. Холодный воздух резал горло, но помогал не сорваться.
Домой я вернулся раньше Марины. Сел на кухне. Смотрел на ту самую табуретку, где она ночью шептала “прости”. И думал: Быстро человек превращается из “мы” в “они”.
Она пришла через час. Вошла тихо. Будто знала, что в квартире уже другая атмосфера.
— Лёш… — сказала она с порога.
Я не ответил. Просто смотрел.
Марина сняла куртку, повесила аккуратно. И опять эта аккуратность — как издёвка. Как будто можно ровно повесить куртку и этим исправить кривую жизнь.
— Ты с ним виделся? — спросила она.
Я кивнул.
Она побледнела и сразу села. Не на стул — на край табуретки, будто боялась занимать место.
— Он тебе сказал, да? — выдохнула тихо.
Вот тут я впервые почувствовал злость по-настоящему. Не громкую, не истеричную. Злость холодную.
— Он сказал, — ответил я., А ты, не сказала. Ты собиралась дальше шептать “прости” и жить здесь, как ни в чём не бывало?
Марина закрыла лицо руками.
— Я не знала, как… — выдавила она. — Я боялась.
— Ты боялась меня? — спросил я. — Или боялась остаться без квартиры и привычной жизни?
Она подняла голову. Глаза красные.
— Я боялась, что ты меня возненавидишь.
— Марин, — сказал я. — Я не знаю, что я сейчас к тебе чувствую. Но ненависть — это ещё эмоция. А у меня внутри как будто выключили всё.
Она сидела молча. Потом сказала:
— Я не уверена, что ребёнок от него.
Вторая волна. Ещё хуже первой.
Я медленно выдохнул.
— т.е. ты успела так… — я даже слова не нашёл. — Ты серьёз
но сейчас?
Марина заплакала. Уже по-настоящему, с дрожью.
— Мы с тобой тоже… — сказала она сквозь слёзы. — Мы же тоже были. Редко, но были. Я не знаю. Я запуталась. Я не хотела такого.
Я встал и подошёл к окну. Смотрел во двор, где кто-то выгуливал собаку. Обычная жизнь. Нормальная. Без этих разговоров, от которых внутри всё горит.
— Что ты хочешь? — спросил я.
Марина тихо ответила:
— Я хочу, чтобы ты меня простил.
Я повернулся.
— А ты сама себя простишь? — спросил я. — Или ты хочешь, чтобы я сделал это за тебя, чтобы тебе стало легче?
Марина молчала.
Я сел на против. Мы сидели как двое людей на переговорах.
— Слушай внимательно, — сказал я. — Я не буду устраивать скандалов. Я не буду бегать за тобой. Но и жить “как раньше” мы уже не сможем. У нас теперь два варианта.
Она подняла глаза.
— Первый: ты прямо сейчас звонишь ему, при мне, и говоришь, что всё. И мы идём вместе к врачу, выясняем срок, отцовство, всё. И дальше решаем, как жить. Но это будет не “вернись и всё забудем”. Это будет долгий путь. С терапией, с разговорами, с честностью. И я не обещаю, что выдержу.
Марина кивала, будто не верила, что у неё ещё вообще есть шанс.
— Второй вариант, — продолжил я. — Ты собираешь вещи и уходишь. Без театра. Без “я поживу у подруги”. Уходишь к нему или куда хочешь. И мы оформляем разрыв брака. И я дальше живу, как могу.
Марина прошептала:
— Ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю, — сказал я. — Я возвращаю себе достоинство. Оно у меня, знаешь, тоже есть. Было. Просто я забыл.
Она молчала. Долго.
Потом она сказала:
— Я… мне надо подумать.
И вот это “мне надо подумать” добило окончательно. Потому что если после такого человеку “надо подумать”, внушительный, он уже выбрал. Просто не решился произнести вслух.
Я встал, открыл шкаф в прихожей, достал дорожную сумку и поставил у двери.
Марина посмотрела на неё, как на приговор.
— Это тебе? — спросила она.
— Это тебе, — сказал я спокойно. — Чтобы было легче думать. Не в моей квартире.
Она поднялась, будто хотела что-то сказать — важное, правильное. Но у неё не получилось.
Она молча пошла в спальню. Собирала вещи тихо. Я слышал, как открывается шкаф, как звякает вешалка. Как падает на пол ремень. Это были звуки конца.
Через сорок минут она вышла. С сумкой.
— Лёш… — сказала она.
— Иди, — ответил я. — Пожалуйста.
Она постояла в дверях, будто надеялась, что я сейчас подойду, обниму и скажу “всё будет хорошо”. Но я не подошёл.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я стоял в коридоре и вдруг понял: я не плачу. Ни одной слезы. Только пустота и странное облегчение, как будто из квартиры это вынесли тяжёлый шкаф, который мешал дышать.