Глава 7 Новая барыня (продолжение)
Весь день она обходила свои владения, словно доглядатай в чужой крепости. Дом был огромен и мрачен: два этажа, стены темными гобеленами увешаны, давящие на плечи, узкие окна, едва пропускающие свет. В углах скапливались тени, и Насте казалось, что они нашептывают проклятия. Слуги, встречая ее, падали в поясных поклонах, не смея поднять глаз. Воздух в доме был пропитан липким, удушающим страхом.
Она подмечала каждую мелочь. Кухня с огромным зевом русской печи, где повара работали в гробовом молчании. Кладовая, погреба, обросшие прелью, конюшня на четыре лошади, амбары…
«Горе-шаман, — проклинала она про себя Сергея. — Куда ты меня забросил, бездарь? В тело убийцы? В век, где человеческая жизнь стоит дешевле фунта муки? Спасибо тебе, удружил».
Но отчаяние было непозволительной роскошью. Она здесь. И ей нужно выжить в этой шкуре, не став при этом зверем.
***
К вечеру тишину усадьбы разорвал конский топот. Слышались грубые выкрики, пьяный хохот и тяжелый стук в ворота. Хозяин вернулся. Глеб Салтыков ввалился в дом, едва держась на ногах. Мундир его был расстегнут, лицо горело нездоровым багрянцем. От него разило кислым вином, дешевым табаком и конским потом.
— Жена! — взревел он, ударяя кулаком по дубовому столу. — Позвать жену! Где эта ведьма?!
Настя вышла в гостиную. Она стояла прямо, сложив руки на животе, глядя на него без тени страха.
— Здесь я, муж мой.
Глеб подошел вплотную, обдал ее тяжелым перегаром. Глаза его, налитые кровью, шарили по ее лицу.
— Что стоишь, как истукан? Не встречаешь? Не кланяешься супругу? Аль возгордилась паче меры, Дарья?
— Здравствуй, Глеб Алексеевич, — ответила она холодно.
— «Здравствуй»? — он издевательски перекосил рот. — А где ужин? Где водка, спрашиваю?! Почему стол пуст, яко в постный день?!
— Ужин в столовой накрыт. А водки более не будет. Хватит с тебя на сегодня, и так лыка не вяжешь.
Мир словно замер. Глеб опешил, рот его приоткрылся от такой дерзости. А потом он зашелся в хриплом, злом смехе.
— Ты что, белены объелась, баба? Али дурь в голову ударила? Принеси, сказал, пока я тебе хребет не переломал!
Он замахнулся. Тяжелая, мозолистая рука со свистом рассекла воздух, целясь ей в челюсть.
Но Настя не была Дарьей. Шесть лет на боксерском ринге, тысячи раундов, вбитые в подкорку рефлексы сработали быстрее мысли. Тело среагировало само.
Она качнулась в сторону, совершив идеальный уклон. Кулак Глеба пронесся в паре сантиметров от ее лица. Потеряв равновесие, он пошатнулся.
— Что?! Дерзишь, сука?! — взвыл он, бросаясь на нее с удвоенной яростью.
Настя снова ушла с линии атаки, легко, по-кошачьи.
— Перестань, Глеб. Угомонись, пока беды не накликал.
— Я тебя… я тебя в землю зарою!
Он ринулся на нее, аки зверь разъяренный, выставив вперед заскорузлые пальцы, готовый вцепиться в горло. Настя сделала короткий, выверенный шаг назад, подставила ногу. Глеб, не ожидавший такого отпора от «тихой» супруги, споткнулся о ее туфлю и с грохотом рухнул на колени, едва не проломив половицы.
И тогда она ударила. Это был не удар отчаяния, а безупречный, отточенный тысячами спаррингов апперкот. Снизу вверх, точно в острие подбородка.
Звук был страшным — глухим и костяным, словно обухом топора ударили по сырому дереву. Голова Глеба мотнулась назад, зубы лязгнули. Он замер на мгновение, глаза его закатились, являя лишь мутные белки, и он рухнул ничком, придавив собой тяжелую тканую дорожку. Без сознания.
В гостиной воцарилась тишина, такая глубокая и звенящая, что слышно было, как трещит нагар на свечах.
Слуги, застывшие в дверях, походили на восковые фигуры из лавки древностей. Глаза их были выпучены, рты беззвучно хватали воздух. Архипка-конюх, старая нянька, горничные — все они смотрели не на упавшего барина, а на нее. На Дарью. В их взглядах плескался ужас, смешанный с непониманием: неужто в барыню вселился бес?
Настя медленно опустила руку, чувствуя, как костяшки пальцев горят огнем. Она обвела челядь ледяным, немигающим взглядом.
— Что застыли, пни неотесанные? — голос ее прозвучал властно, хлестко, как удар бича. — Разденьте барина. Уложите в постель. Да поаккуратнее, не мешок с овсом тащите.
Молчание было ей ответом — рабское, оцепеневшее.
— Я сказала — разденьте и уложите! — рявкнула она, и в этом крике прорвалась вся ярость женщины, запертой в теле убийцы.
Слуги встрепенулись, точно от удара кнутом. Бросились гурьбой, подхватили обмякшее тело Глеба под мышки и, пошатываясь, потащили его вверх по парадной лестнице. Настя проводила их взглядом, а затем, не оборачиваясь, направилась в детскую сторону.