Предисловие
Перед тем как мы начнём, важно обозначить границы. Всё, о чём пойдёт речь далее, — это не установленная научная истина и не общепринятая теория. Это концепция. Интерпретация. Мыслительный эксперимент, рождённый на стыке эволюционной биологии, когнитивной науки и философии. Она не входит в школьные учебники и не является консенсусом научного сообщества. Но именно такие идеи чаще всего и оказываются самыми тревожными — не потому, что они доказаны, а потому, что слишком многое начинают объяснять.
Эта концепция предполагает, что человек — не просто продукт генетической эволюции. Что внутри нас давно действует иной процесс отбора. Что идеи, образы, убеждения и истории могут вести себя не как пассивная информация, а как активные реплицирующиеся структуры, использующие человеческий мозг в качестве среды обитания. И если это так, то под сомнение ставится одна из самых утешительных иллюзий нашего вида — идея полной автономии разума.
Из этого вытекают по-настоящему некомфортные вопросы. А что, если свобода воли — не фундаментальное свойство сознания, а удачная и устойчивая конструкция, полезная для распространения определённых идей? Что, если значительная часть наших желаний, страхов, убеждений и даже моральных выборов не рождается «изнутри», а формируется в процессе конкуренции внешних культурных структур за наше внимание? Что, если мы не столько думаем мысли, сколько мысли используют нас, чтобы быть переданными дальше?
Я не утверждаю, что это так. Но и игнорировать эту рамку невозможно. Слишком уж много странностей человеческой эволюции, поведения и культуры она связывает в одну картину. Поэтому этот текст — не попытка убедить, а приглашение посмотреть. Спокойно, без мистики, без конспирологии. Просто допустить на время, что мы можем быть устроены сложнее и тревожнее, чем нам хотелось бы.
Если эта идея вам покажется абсурдной — это нормально. Если она вызовет внутреннее сопротивление или раздражение — это тоже нормально. Возможно, именно так и должны ощущаться по-настоящему опасные идеи.
Начнем
Из всех живых существ, когда-либо населявших эту планету, именно происхождение человека остаётся самой упрямой и тревожной загадкой.
Как слепой механизм естественного отбора смог породить существо, способное осознавать само себя? Почему эволюция “решила” вложиться в настолько дорогой, энергозатратный орган, как человеческий мозг? Зачем нам понадобилась грамматически сложная речь, абстрактное мышление и ощущение внутреннего «я»? И почему, в конце концов, мы остались единственными представителями рода Homo?
На эти вопросы у науки до сих пор нет окончательных ответов. И именно поэтому я хочу предложить вам взглянуть на проблему под необычным углом — через призму концепции, которая долгое время считалась слишком радикальной, а потому неудобной. Речь идёт о меметике.
Но, прежде чем мы к ней подойдём, мне нужно, чтобы вы вспомнили одно странное, почти пугающее состояние.
Я не рекомендую этого делать, но если человека надолго лишить сна, с ним начинают происходить весьма любопытные вещи. В какой-то момент появляется ощущение чужого присутствия. Возникают голоса — не внутренний монолог, к которому мы привыкли, а реальные, посторонние звуки: отдельные слова, обрывки фраз, иногда целые предложения.
Этот феномен хорошо известен нейрофизиологам и называется гипнагогическими галлюцинациями. Он возникает у вполне здоровых людей на границе сна и бодрствования — в моменты крайней усталости или сильного стресса. По статистике, большинство людей переживали подобное хотя бы раз в жизни, даже если не отдавали себе в этом отчёта.
И именно это состояние стало причиной тысяч заявлений о ночных визитах пришельцев, потусторонних сущностях и иных «контактах». Наш мозг в такие моменты перестаёт чётко различать, что рождено внутри, а что якобы приходит извне.
Человечество вообще смотрит в космос с детским восторгом и почти наивной надеждой. Мы вслушиваемся в тишину Вселенной, надеясь однажды уловить шёпот иной формы жизни. Фантасты десятилетиями пытаются представить, насколько странной и непохожей на нас она может быть.
Но давайте на секунду допустим гораздо более тревожную мысль.
А что, если эта форма жизни уже здесь?
И что, если я скажу вам, что вы прямо сейчас являетесь её носителями и свидетелями?
Причём настолько экзотической, что вы буквально не готовы её заметить.
Я уже упомянул её — только что. Но вы, скорее всего, не обратили внимания. И даже если сейчас перемотать назад и переслушать, это мало поможет. А если я назову её прямо, станет только хуже — вы решите, что я окончательно сошёл с ума и перестанете слушать.
Настолько эта форма жизни чужда любой привычной биологии.
И место, где она обитает… это, без преувеличения, последнее место, где вы бы стали её искать.
Чтобы всё сошлось, нужна подготовка. И когда она наконец сойдётся, вам, скорее всего, станет не по себе.
Если бы мне предложили вручить награду за самую опасную идею в истории человечества, я бы отдал её не Ньютону и не Эйнштейну, а Чарльзу Дарвину. Именно так называет эволюцию через естественный отбор философ и когнитивист Дэниел Дэннет в своей книге «Опасная идея Дарвина».
Для большинства из нас естественный отбор — это скучная глава из школьного учебника. Но в 1859 году Дарвин нащупал нечто куда более фундаментальное. Он сорвал покров с универсального закона мироздания — столь же безжалостного и неотвратимого, как гравитация.
Дарвин, сам того не подозревая, открыл алгоритм, который способен управлять развитием жизни в любой точке Вселенной. Не только на Земле.
Хоть в метановых океанах, хоть в атмосфере газовых гигантов, хоть в вечной тьме ледяных миров, удалённых от своих звёзд.
Чтобы проявился закон тяготения, нужен массивный объект.
Чтобы проявился закон Дарвина, нужен объект другого типа — репликатор. То есть нечто, способное создавать собственные копии.
Как только появляется репликатор, запускается неумолимая математика реального мира. Копирование никогда не бывает идеальным. В копиях возникают ошибки — мутации. Большинство из них вредны, и такие копии исчезают. Но иногда ошибка оказывается полезной. Такие варианты копируются чаще. И поколение за поколением улучшения накапливаются.
Вся жизнь, которую вы видите вокруг себя, — результат работы этого простого механизма. Мы называем биологические репликаторы генами. Именно они ответственны за всю эволюцию живого на Земле.
Если взглянуть на нашу планету из космоса, она кажется удивительно зелёной. Вся эта зелень — прямое следствие репликации первой самокопирующейся молекулы, возникшей около четырёх миллиардов лет назад. Вы не разглядели бы её даже в самый мощный микроскоп. Но именно она запустила цепную реакцию, результат которой теперь виден с орбиты.
Алгоритм Дарвина, как и гравитация, способен приобретать космический масштаб.
Однажды возникнув, репликатор цепляется за существование с фатальным упорством. Он принимает новые формы, адаптируется к любой среде и меняет саму планету под себя. Полностью стерилизовать мир, заражённый репликаторами, почти невозможно — даже удар гигантского метеорита не гарантирует успеха.
Именно поэтому все космические аппараты, отправляемые к Марсу и другим телам, проходят строжайшую планетарную дезинфекцию. Достаточно одной земной бактерии, чтобы при благоприятных условиях алгоритм Дарвина сделал своё дело — и мы навсегда потеряли бы шанс узнать, существовала ли на Марсе собственная жизнь.
Важно понять ещё одну вещь. Репликаторы не просто приспосабливаются к среде — они активно её изменяют.
Например, именно они создали вокруг Земли озоновый слой — настоящий планетарный щит от смертоносного ультрафиолета. У репликаторов нет цели, намерений или сознания. Это работа слепого математического процесса. Просто чаще выживали те формы, чьи случайные мутации улучшали условия их собственного копирования.
С помощью одних и тех же законов природы — и прежде всего дарвиновского алгоритма — мы можем объяснить происхождение любой известной формы жизни.
Любой…
кроме одной.
Происхождение человеческой аномалии
Если отмотать эволюционную плёнку назад примерно на шесть миллионов лет, мы увидим одну точку расхождения. У древней человекообразной обезьяны родились две дочери.
Одна из этих линий привела к шимпанзе — нашим ближайшим ныне живущим родственникам.
Другая — к нам.
Шимпанзе — сложные, социальные, интеллектуальные животные. Они умеют пользоваться орудиями, обучаться, запоминать, обманывать и сотрудничать. Но ни у кого не возникает сомнений: они целиком укладываются в рамки животного мира. Их эволюция понятна, логична и не вызывает тревожных вопросов.
С человеком всё иначе.
Наша история выглядит не просто странной — она выглядит аномальной. На фоне не только других животных, но даже на фоне максимально близких нам шимпанзе, эволюция человека напоминает цепочку невозможностей. Мы не знаем ни одного сопоставимого примера, когда за столь короткий по эволюционным меркам срок — всего несколько миллионов лет — одна ветвь осталась в лесу, а другая построила цивилизации, изобрела математику, религию, искусство, философию и начала рассуждать о собственном существовании.
Мы задаёмся вопросами, которые в природе почти не имеют аналогов.
Почему мы — единственные представители рода Homo?
Почему у нас есть ощущение внутреннего «я»?
Почему мы не просто используем сигналы, а обладаем грамматически сложной речью?
Иногда в попытке найти объяснение люди хватаются за самые простые ответы: инопланетяне, божественное вмешательство, некий особый замысел. Это были бы удобные объяснения. Но они плохи именно потому, что ничего не объясняют.
Тогда, может быть, всё дело в генах?
Опасная идея, меняющая правила игры
На первый взгляд, идея кажется очевидной. ДНК определяет, кто мы есть. Но вот неприятный факт: человеческая ДНК не выглядит чем-то особенным. По размеру и сложности она сопоставима с ДНК вполне заурядных млекопитающих. В этом смысле мы не сложнее полёвки или мыши.
И именно здесь я хочу озвучить мысль, которая в своё время прозвучала как интеллектуальный взрыв.
В 1976 году Ричард Докинз — один из главных защитников гена как центральной единицы эволюции — пишет в своей книге «Эгоистичный ген» фразу, которая звучит почти как ересь:
чтобы понять эволюцию человека, возможно, недостаточно рассматривать гены как единственную основу отбора.
Повторю: это говорит не маргинал и не мистик, а человек, который буквально сформировал геноцентричный взгляд на эволюцию. Докинз открыто признаёт, что когда речь заходит о человеке, привычные биологические законы начинают давать трещину. С нами происходит что-то ещё. Что-то странное. Что-то, что не укладывается в рамки одной лишь генетики.
Мозг, который не должен был появиться
И самый наглядный симптом этой странности — наш мозг.
Если сравнивать массу мозга с массой тела у разных животных, человеческий мозг оказывается примерно на 600% больше, чем следовало бы ожидать по общебиологическим закономерностям. Почти в семь раз больше нормы. Это грубая оценка, но она прекрасно отражает масштаб проблемы.
Почему он такой огромный — никто точно не знает.
Со школы мы привыкли к объяснению, что мозг человека эволюционировал для нужд охотников-собирателей: чтобы планировать охоту, ориентироваться на местности, запоминать социальные связи. Звучит разумно. Но давайте посмотрим честно.
Мы изобрели двигатель внутреннего сгорания, ракетную технику, холодильники.
Мы играем в шахматы и видеоигры.
Мы создаём музыку, пишем романы, строим демократии, финансовые рынки и системы социального обеспечения.
И всё это делает мозг, который уже существовал у людей 300 тысяч лет назад — задолго до городов, науки и технологий. Он не менялся. Он просто ждал.
Это выглядит так, будто эволюция создала квантовый суперкомпьютер, чтобы решать задачи уровня каменного века. Как если бы для кипячения чайника построили ядерный реактор.
Цена мышления: эволюция против экономики энергии
С точки зрения эволюции ситуация становится ещё более абсурдной, если посмотреть на энергетику.
Мозг человека потребляет около 20% всей энергии организма — даже когда вы ничего не делаете. Когда лежите. Когда смотрите в стену. Когда спите.
У детей всё ещё радикальнее: до пяти лет до 60% всей энергии организма уходит на один-единственный орган.
Для эволюции это звучит как приговор.
Естественный отбор не мыслит категориями «на всякий случай». Он не умеет заглядывать в будущее. Он оптимизирует здесь и сейчас. Именно поэтому наш предок без колебаний потерял хвост — полезный во множестве сценариев, но слегка снижавший эффективность выживания.
Но мозг, который пожирает энергию с маниакальным аппетитом, эволюция не просто сохранила. Она упорно делала его всё больше и больше.
Почему?
Когда отбор перестаёт быть рациональным
Можно сказать, что большой мозг помогал охотиться. Но это слабый аргумент. Многие хищники охотятся гораздо эффективнее, имея мозг в десять раз меньше нашего.
Можно сказать, что он помогал ориентироваться в пространстве. Но крысы, белки и птицы с крошечным мозгом строят сложнейшие когнитивные карты местности, запоминая сотни тайников и маршрутов.
Если бы существовала версия человека с чуть меньшим мозгом, которая охотилась бы почти так же хорошо, но тратила бы меньше энергии, именно она имела бы эволюционное преимущество и передала бы свои гены дальше.
Но этого не произошло.
Вместо этого мы видим нечто иное: мощное, устойчивое давление отбора, направленное именно на увеличение мозга, несмотря на его чудовищную стоимость.
И это приводит к тревожному выводу.
Дело не просто в размере мозга.
Дело в том, что именно в нём эволюция так отчаянно наращивала.
Тайна лобной доли
Если продолжить разбирать человеческую эволюцию без самообмана, становится ясно: увеличивался не весь мозг целиком. Отделы, отвечающие за базовые функции — дыхание, сон, эмоции, — остались относительно стабильными. Эволюция не переписывала их с нуля.
Аномалия сосредоточена в одном месте.
В лобной доле.
И особенно — в её передней части, префронтальной коре.
И вот здесь мы упираемся в, пожалуй, главную нейробиологическую загадку. Потому что, несмотря на десятилетия исследований, наука до сих пор не дала чёткого и исчерпывающего ответа на вопрос: что именно делает префронтальная кора. Мы знаем, что она участвует в планировании, самоконтроле, принятии решений. Но это слова-ярлыки, а не объяснение.
Клинические случаи лишь усиливают недоумение.
Что остаётся от человека без центра управления
Один из самых известных примеров — Финиас Гейдж, строитель XIX века, чью голову насквозь пробил гигантский металлический штырь. Травма уничтожила значительную часть лобной доли левого полушария.
Если взглянуть на реконструкции его повреждений, становится не по себе. Но вот парадокс: Гейдж выжил. Более того, он прожил ещё двенадцать лет. Его личность действительно изменилась — он стал импульсивным, утратил социальные тормоза, — но при первой встрече вы далеко не сразу догадались бы, что перед вами человек с разрушенной “ключевой” областью мозга.
И это не единичный случай.
В XX веке широко применялась лоботомия — варварская, по современным меркам, процедура, при которой отключали префронтальную кору, перерезая её связи с остальным мозгом. Да, это часто уменьшало симптомы тяжёлых психических расстройств. Но побочные эффекты были разрушительными: апатия, утрата инициативы, импульсивность, потеря способности к долгосрочному планированию.
И всё же — учитывая масштаб вмешательства — последствия выглядели удивительно умеренными. Именно поэтому десятилетиями лоботомия считалась скорее успешной, чем калечащей практикой. Через неё прошли десятки, если не сотни тысяч людей.
И здесь возникает вопрос, от которого невозможно отмахнуться.
Возьмите любое животное и лишите его той части тела, на которую эволюция делала главную ставку.
Лишите крота его чувствительного слуха.
Сотрите узоры с крыльев бабочки.
Заблокируйте у лосося способность чувствовать магнитное поле.
Каждое из этих вмешательств смертельно.
Это не косметические дефекты и не неудобства — это удар по той самой функции, вокруг которой эволюция выстраивала весь организм.
Лишите вид его ключевого адаптивного преимущества, и он исчезнет.
А человеку после тяжелейшего повреждения префронтальной коры могут сказать: «Вы физически здоровы, можете идти домой».
Я утрирую — но не сильно. Что это вообще значит?
Почему эволюция выбрала личность
Неудивительно, что если открыть научные справочники, вы наткнётесь на формулировки, которые скорее вводят в ступор, чем проясняют ситуацию. Например, вот как часто описывают функцию префронтальной коры:
«Считается, что её основная роль — организация мыслей и действий в соответствии с внутренними целями. Многие авторы указывают на неразрывную связь между волей к жизни, личностью и функциями префронтальной коры».
Вдумаемся.
Слепой, строгий, математический процесс естественного отбора миллионами лет делает главную ставку не на силу, не на скорость, не на выносливость, а на развитие области мозга, отвечающей за личность, волю, самоконтроль.
Болезнь, которой не должно существовать
Таинственности добавляет ещё один факт. С префронтальной корой тесно связано заболевание, не имеющее аналогов в животном мире — шизофрения.
Бывает ли что-то подобное у других видов? Нет.
С точки зрения Дарвина это катастрофа. Шизофрения резко снижает шансы оставить потомство. Против неё должен работать мощнейший отрицательный отбор. И тем не менее, она стабильно присутствует у 1–2% населения по всей планете — и, судя по историческим данным, присутствовала всегда.
Происхождение человека настолько выбивается из привычных рамок, что даже Альфред Рассел Уоллес — человек, который независимо от Дарвина открыл принцип естественного отбора, — честно признавался: он не может объяснить человеческий интеллект эволюционными механизмами. В конце жизни Уоллес всерьёз склонялся к мысли о сверхъестественном вмешательстве и допускал, что человеческое сознание способно существовать независимо от тела.
И да, это звучит как шаг в сторону спиритуализма. Но давайте будем честны: даже в самом сухом, бюрократическом языке мы говорим фразы вроде «тело гражданина было обнаружено…», как будто гражданин и его тело — не одно и то же. Ощущение внутреннего «я», отделённого от плоти, — глубоко встроено в наше мышление.
Память, речь и странный обмен
Но это ещё не всё. Есть одна деталь, которая окончательно выбивает почву из-под ног.
Если предложить человеку запомнить сложную визуальную последовательность за доли секунды, он почти наверняка потерпит неудачу. А теперь посмотрите, насколько легко с этой задачей справляются шимпанзе — наши ближайшие родственники.
Их кратковременная память во многих тестах превосходит человеческую.
Одна из гипотез, объясняющих это, называется гипотезой когнитивного компромисса. Согласно ей, человеческий мозг в ходе эволюции пожертвовал феноменальной кратковременной памятью ради развития языка.
И возможно, язык — это не просто полезный инструмент. Возможно, это нечто гораздо более фундаментальное.
Речь как врождённый механизм
Мы редко замечаем, насколько язык странен. Долгое время считалось, что речь — побочный продукт высокого интеллекта. Но реальность оказалась иной. Количество языков, которыми владеет человек, почти не коррелирует с уровнем интеллекта.
Все известные человеческие сообщества имеют язык.
И все языки — древние и современные — одинаково сложны.
Языки охотников-собирателей ничуть не примитивнее английского, французского, китайского или русского.
Если поместить человеческого младенца в любую языковую среду, он без учебников и учителей сам вычислит правила, вероятности сочетаний звуков, достроит недостающие структуры — и просто заговорит. Учёные до сих пор не понимают, как именно это происходит.
Более того, дети к трём–четырём годам способны создавать языки, которые иногда оказываются более системными, чем те, которые они слышат. Если лишить их устной речи, они изобретут язык жестов.
Языки жестов — это не упрощённые версии устной речи. Это полноценные, самостоятельные языки. В 1980-х годах в Никарагуа глухие дети, не имея общего языка, за несколько лет спонтанно создали новый, сложный жестовый язык. Это единственный в истории задокументированный случай рождения языка в реальном времени.
Когнитивный психолог Стивен Пинкер называет это языковым инстинктом.
Почему язык не вписывается в дарвинизм
И вот мы снова упираемся в стену.
Для охоты язык не нужен — волки и львы прекрасно координируются без грамматики.
Для поиска пищи он избыточен — пчёлы сообщают о расстоянии и качестве источников танцем.
Для предупреждения об опасности он не обязателен — верветки имеют отдельные сигналы для леопарда, орла и змеи.
Почему же эволюция пошла по чудовищно затратному пути, создав диспропорционально сложную нейронную архитектуру, лишив нас великолепной кратковременной памяти и заставив тратить калории на бесконечную болтовню?
Ведь если присмотреться, большую часть времени мы говорим не ради пользы. Мы говорим просто потому, что нам это нравится. И это странно, потому что речь — одно из самых мышечно нагруженных действий у человека: в разговоре участвует более ста мышц. Любой, кто тяжело болел, знает, насколько изнурительной может быть попытка говорить.
С точки зрения дарвиновского алгоритма это выглядит как нонсенс.
Настолько, что в XIX веке Парижское лингвистическое общество официально запретило обсуждение происхождения языка, объявив проблему неразрешимой.
С тех пор мы узнали больше, но главный вопрос остаётся открытым. Как справедливо замечали Стивен Пинкер, Терренс Дикон и Робин Данбар: нам либо придётся понять, какое решающее эволюционное преимущество давал язык, либо признать, что классическое дарвиновское объяснение здесь не работает.
И вот в этот момент становится ясно: что-то здесь не так.
Человеческое сознание действительно выглядит как ошибка эволюции. Как нечто, чего по строгим законам природы быть не должно.
И если человеческое поведение объяснялось бы теми же механизмами, что и у всех остальных животных, откуда бы тогда взялась наша странная любовь к музыке, абстракциям, историям… и даже к цветам, которые не дают калорий и не повышают шансы на выживание?
Ответ, возможно, лежит за пределами генов.
Гены как бессмертные игроки
Я убеждённый дарвинист. Более того, мне кажется, что дарвинизм — слишком великая теория, чтобы ограничивать её узкими рамками одного лишь гена.
До недавнего времени ген был единственным известным нам репликатором на этой планете. Я хочу это подчеркнуть. Именно гены — эти плотные, спиралевидные молекулярные структуры, которые вообще не выглядят как что-то живое, — породили всю биосферу Земли. Растения, животные, рыбы, насекомые — всё это лишь внешние проявления одного и того же процесса.
Всё биологическое разнообразие — не более чем копировальные машины, которые гены построили для собственного размножения. Это буквально единственная причина существования всей биологии. Как писал Ричард Докинз:
каждое отдельное тело — это лишь временное транспортное средство для комбинации генов.
Сами гены потенциально долгоживущи. Если вы встретитесь взглядом, скажем, с воробьём на улице, помните: слово «воробей» — это всего лишь удобная этикетка. На самом деле перед вами — воплощённая вечность. Некоторым репликаторам внутри этого маленького существа — миллиарды лет.
Когда-то они находились внутри гигантских тираннозавров.
Они старше Гималаев и Эвереста.
Когда Сахара была зелёной, Антарктида — тёплой, а Тихого океана ещё не существовало, они уже были здесь.
Говоря коротко: репликаторы существовали задолго до вас и, с высокой вероятностью, будут существовать долго после.
Эгоизм без сознания и воли
С точки зрения эволюции организм — всего лишь очередная временная оболочка, способ бессмертных репликаторов создать как можно больше собственных копий. Именно поэтому, если смотреть честно, главные игроки эволюции — не животные, не виды и не экосистемы, а гены.
Это легко доказать.
Например, мы привыкли считать аиста символом деторождения. Согласно мифу, именно он приносит младенцев. Но реальность куда мрачнее. В условиях нехватки ресурсов аисты безжалостно выбрасывают из гнезда собственных слабых птенцов, чтобы повысить шансы выживания более жизнеспособных. Эта кажущаяся психопатической рациональность — не жестокость, а чистая математика. Цель одна: распространить максимальное количество копий генов.
Более того, гены способны убить тело, внутри которого находятся, если это увеличивает их шансы на распространение. Классический пример — болезнь Хантингтона. Её вызывает мутация в одном-единственном гене. Болезнь смертельна, и, казалось бы, эволюция должна была давно вычистить этот ген из популяции.
Но этого не произошло.
Почему? Потому что симптомы болезни проявляются, как правило, после 30 лет, когда человек часто уже успел завести детей. Более того, задолго до тяжёлой стадии заболевание может изменять поведение: повышенная импульсивность, склонность к риску, беспорядочные связи. Всё это увеличивает вероятность передачи гена.
Мы видим поразительную картину: ген может тысячелетиями успешно копироваться, почти гарантированно убивая своих носителей. У репликаторов, разумеется, нет намерений, злобы или воли. Это просто слепой, бесстрастный алгоритм природы.
Сбой в привычной модели эволюции
И вот здесь человеческий вид снова выбивается из строя.
Наши интересы могут напрямую противоречить интересам наших генов. Мы сознательно отказываемся от деторождения. Мы жертвуем собой ради абстрактных идеалов. Мы усыновляем чужих детей. Мы рискуем жизнью ради развлечений. Мы используем контрацепцию.
И главное — у нас есть стойкое внутреннее ощущение, что мы сами выбираем, как жить, и что мы не рабы собственных генов.
Это странно. Ни один другой биологический вид целенаправленно не подчиняет генетические интересы каким-то иным целям.
Алгоритм Дарвина не может не работать. Если организм не отстаивает биологические интересы генов, значит, он отстаивает интересы кого-то другого.
И здесь возникает тревожная мысль.
Появление второго репликатора
Нужно ли нам отправляться в далёкие миры, чтобы найти иной тип репликаторов и, следовательно, иную эволюцию? Мне кажется, что нет. Потому что репликатор нового типа уже появился — прямо здесь, на Земле.
Пока он находится в зачаточном состоянии, дрейфует в своём первичном бульоне, но эволюционирует с такой скоростью, что оставляет старый добрый ген далеко позади.
Ричард Докинз однажды предложил очень тревожную аналогию.
Если вам повезёт оказаться на лугу, вы можете увидеть странную сцену: муравей карабкается на самый верх травинки, отчаянно удерживаясь там. Биологического смысла в этом действии нет никакого. Муравей заражён паразитом — ланцетовидной двуусткой. Паразит проникает в мозг, подавляет инстинкты и буквально берёт управление на себя, отправляя муравья на гибель. Муравья съедает корова — и паразит продолжает свой жизненный цикл.
Муравей больше не принадлежит себе.
Докинз предположил: а что если нечто подобное, но в неизмеримо более грандиозном масштабе, происходит и с нами?
Момент запуска: Восточная Африка, 2,5 млн лет назад
Чтобы понять, о чём речь, нам нужно вернуться примерно на 2,5 миллиона лет назад, в восточноафриканскую саванну. Несколько приматов разбивают камнями кости падали, пытаясь добраться до костного мозга. В какой-то момент камень раскалывается, оставляя в руке острый скол. Случайность.
Но когда примат бьёт этим острым краем под определённым углом, раздаётся характерный хруст. Мозг получает награду. Причинно-следственная связь может даже не осознаваться — но паттерн фиксируется.
Сосед, обладающий чуть большей склонностью к подражанию, повторяет действие. Получает тот же результат. Навык распространяется. Те, кто лучше копируют, лучше питаются, живут дольше и оставляют больше потомства.
Эта история — упрощённая иллюстрация. Но её результат вы можете наблюдать прямо сейчас.
Человек как сверхимитатор
Другие животные умеют подражать. Но у человека это явление доведено до абсолюта. В науке для этого существует термин overimitation — сверхимитация.
В экспериментах шимпанзе копируют только полезные шаги. Люди же — особенно дети — ритуально повторяют все действия, включая заведомо бессмысленные. Даже если им прямо сказать, что эти шаги не нужны.
Человек не просто копирует.
Он воспроизводит форму.
Исследования показывают, что младенцы начинают подражать мимике, звукам и жестам с первых месяцев жизни, независимо от поощрения. Само успешное копирование, по всей видимости, приносит нам удовольствие.
Рождение эволюции нового типа
Когда мы ищем жизнь во Вселенной, мы в первую очередь ищем жидкую воду — среду, в которой могут возникнуть самокопирующиеся молекулы.
Точно так же человеческий мозг, с его избыточной способностью к точному копированию, стал идеальной средой для появления невиданной ранее формы жизни.
Главное свойство гена — не то, что он состоит из ДНК. Главное — что он реплицируется.
Если законы физики универсальны, то, возможно, существует и универсальный биологический принцип:
всё живое эволюционирует через дифференциальное выживание реплицирующихся единиц.
Чем лучше мы копировали, тем сильнее становился отбор. Но это была сделка с дьяволом. Потому что, развивая способность к копированию, наши предки открыли дверь для чего-то абсолютно чуждого любой углеродной биологии.
Впервые в истории процесс эволюции запустился внутри уже живого организма.
Примерно 2,5 миллиона лет назад на Земле появился второй репликатор. И, по всей видимости, именно он породил такую аномалию, как мы.
Нам нужно имя для этой новой сущности — единицы культурного наследования, единицы имитации. От греческого mimema получается слово мем.
Ирония в том, что в массовом сознании это слово выродилось в обозначение смешных картинок. Но вы пока даже близко не представляете, что такое миметические репликаторы на самом деле.
Информация с физическим телом
Что такое мемы? Просто информация. Абстракция. А абстракции, как принято считать, не могут ни на что влиять.
Но именно здесь и кроется ошибка.
Ричард Докинз писал:
Мем следует рассматривать как единицу информации, хранящуюся в мозге. Он имеет определённую структуру, воплощённую в материальном носителе информации, который использует наш мозг.
Да, мы до сих пор точно не знаем, как именно мозг кодирует информацию. Возможно, мем — это устойчивая конфигурация синапсов. Возможно — динамический узор электрохимической активности. Но в любом случае это физическая, материальная сущность, находящаяся внутри мозга.
Это не абстракция.
Алгоритму Дарвина, напомню, абсолютно безразлично, из какого материала сделан репликатор и каким образом он копируется. Точно так же гравитации всё равно, создаётся ли она планетой, облаком газа или чистой энергией.
Согласно универсальному дарвинизму, любая система, которая копируется, мутирует, конкурирует и распространяется, — независимо от своего материального воплощения — в широком смысле должна считаться живой.
По всем этим критериям мемы живые.
Как идеи переписывают поведение
Прямо сейчас я активирую миметического репликатора, который уже много лет живёт в коллективной памяти. Иногда ему не нужны ни образы, ни объяснения. Достаточно одной короткой фразы. Если в этот момент у вас в голове всплыло: «Я устал. Я ухожу» — это не воспоминание и не ассоциация. Это сработал мем.
Как метко сформулировал мой коллега Николас Хамфри, мемы следует рассматривать как живые структуры не только метафорически, но и в техническом смысле.
Да, это звучит дико. Но мемы в вашей голове — живые по определению. Они такие же репликаторы, как и гены.
Паразит, меняющий хозяина
Возьмём для сравнения вирус бешенства. Для растений средой обитания является поверхность Земли. Для вируса бешенства — мозг животных. Попав туда, вирус радикально перестраивает поведение хозяина под свои нужды.
Заражённая собака становится агрессивной, перестаёт бояться, активно кусается. Она почти не лает — чтобы не спугнуть жертву. Вирус формирует у неё мучительный страх воды, чтобы слюна, насыщенная вирусом, не смывалась в желудок. Так укус становится максимально заразным.
Это поразительный пример того, как репликатор не просто адаптируется к среде, но активно меняет её, превращая поведение хозяина в инструмент собственного распространения.
Мемы делают ровно то же самое.
Отбор, направленный уже не генами
Если вирус бешенства меняет поведение одной особи здесь и сейчас, то меметические репликаторы сотнями тысяч лет меняли саму генетику примата, на котором паразитировали. Они вынуждали мозг и тело постепенно мутировать, становясь всё более удобной средой для своего копирования.
Вы — результат этого процесса.
Идею второго репликатора серьёзно развила Сьюзан Блэкмор в книге The Meme Machine. Именно на её работу я опираюсь больше всего. Мемы, по её описанию, — это не просто культурные элементы, а активные эволюционные агенты, формирующие наш мозг.
Имитация — универсальный навык. Если вы можете скопировать изготовление каменного топора, вы можете скопировать всё: огонь, одежду, лекарства, искусство. Это всё равно что животное, способное заимствовать лучшие адаптации всех сородичей сразу.
Гены, отвечающие за хорошую имитацию, начали быстро распространяться. Чтобы передать свои гены, нужно было перенимать самые успешные мемы. Генам пришлось догонять мемы, увеличивая мозг. Возникла коэволюция, усиливающая саму себя.
Момент, когда инструмент стал самоцелью
Со временем произошёл перелом. Имитация перестала быть средством выживания — она стала самоцелью. Подобно деньгам, которые из инструмента превратились в смысл.
Поскольку основной половой отбор осуществляют женщины, именно они, как пишет Блэкмор, стали отдавать предпочтение не самым сильным или выносливым, а лучшим распространителям мемов.
Результат мы видим прямо сейчас: популярность актёров, музыкантов, юмористов, художников — навыки которых были бы бесполезны в дикой природе — колоссальна.
Мозг как инкубатор идей
Теперь давайте проведём мысленный эксперимент.
Закройте глаза и понаблюдайте за тем, что происходит в голове. Мысли мелькают сами по себе. Попробуйте остановить их — и убедитесь, что это почти невозможно.
Вы не выбираете, какая мысль появится следующей. Если сомневаетесь — спросите себя: «О чём я подумаю через секунду?» Возникнет пауза. И мысль появится сама.
Мысли — это не вы.
Вы — это среда.
Почти половину бодрствующего времени мы проводим в пассивном размышлении. С точки зрения генов это расточительство. Но с точки зрения мемов — идеальная фабрика копирования.
Как писал Дэниел Деннет, человеческий разум — это артефакт, созданный мемами, чтобы сделать мозг более благоприятной средой для мемов.
Мысли конкурируют за внимание. Они хотят быть рассказанными, спетыми, переданными дальше. Когда вам нестерпимо хочется поделиться фактом или когда в голове застревает мелодия — это не вы. Это репликатор.
Почему звук заражает быстрее всего
Из всех форм мемов звук оказался самым агрессивным. Он распространяется на расстоянии, в темноте, без зрительного контакта. Именно поэтому эволюция отбирала мозг по способности удерживать и воспроизводить звуки.
Заедающие мелодии — это то, ради чего эволюционировал ваш мозг.
Музыка, танцы, ритмы, хоры, экстаз толпы — всё это ультимативные стратегии мемов по заражению максимального количества новых носителей.
Поэтому самые популярные видео в мире — музыкальные. Поэтому больше всего поклонниц — у певцов. Поэтому парень с гитарой опаснее любого альфа-самца.
Креативность на грани распада
Наконец, это даёт возможный ответ на загадку шизофрении.
Люди творческих профессий значительно чаще имеют генетические варианты, связанные с риском этого заболевания. Родственники больных шизофренией чаще становятся художниками, музыкантами, писателями.
С точки зрения генов — это побочный ущерб.
С точки зрения мемов — крайне полезная мутация.
Повышенная креативность означает более активное распространение новых мемов. Но если таких мутаций слишком много — мышление распадается, и возникает хаос.
Даже если вы полностью здоровы, внутри вашей психики идёт жестокая эволюционная борьба. Миллионы репликаторов конкурируют за ваше внимание.
Вопрос о том, кто вы на самом деле — организм или среда обитания — мы сможем задать только в самом конце.
Древний сюжет, переживший цивилизации
Тем не менее, в нашем мозге есть куда более глубокий и древний отпечаток — след, оставленный одними из самых старых и успешных ментальных паразитов в истории человечества.
Чтобы его заметить, попробуйте на минуту взглянуть свежим взглядом на феномен кино.
Если наш мозг действительно эволюционировал для охоты и выживания, то задайтесь простым вопросом: что именно вы делаете, когда смотрите фильм? Несколько часов вы следите за историей, где точка обзора мгновенно скачет в пространстве и времени. Люди говорят без пауз и запинок. Вы спокойно принимаете внутренние монологи персонажей, голос рассказчика из ниоткуда и фоновую музыку, которая не мешает происходящему, а, напротив, усиливает эмоции.
Более того, мы обожаем истории, где миры подчиняются другим законам физики. Где есть путешествия во времени, магия, говорящие животные и абсурдные допущения. Мы принимаем запредельную условность. Смотрим мультфильмы, артхаус, экспериментальное кино. В фильме «Догвиль» Ларса фон Триера дома просто нарисованы мелом на полу — и уже через пять минут мозг перестаёт это замечать.
Глядя на экран, мы добровольно отдаём себя чему-то максимально далёкому от реальности, чему-то, что не имеет никакой практической пользы. И мы не просто принимаем это — мы платим за это, требуем ещё, тратим месяцы жизни на сериалы, пересматриваем одни и те же истории снова и снова, подражаем героям.
И вот что по-настоящему странно: нас никто этому не учил.
Приведите ребёнка в театр — и вы увидите, что знание о том, как это смотреть, уже встроено в него. С точки зрения здравого смысла на сцене происходит абсурд: люди в странных костюмах говорят стихами, стены картонные, эмоции преувеличены. Но ребёнок не задаёт вопросов. Он просто включается в историю.
Этот феномен называют подавлением недоверия — состоянием, в котором мозг автоматически переходит в режим потребления нарратива, принимает его условности как данность и почему-то получает от этого удовольствие.
Архетипы как самые живучие идеи
В книге «Герой с тысячью лиц», включённой журналом Time в список ста самых влиятельных книг XX века, исследователь сравнительной мифологии Джозеф Кэмпбелл описывает поразительный вывод. Проанализировав мифы, легенды и сказки самых разных культур, он обнаружил, что большинство из них имеют одну и ту же фундаментальную структуру.
Герой сталкивается с вызовом. Покидает привычный мир. Проходит испытания. Меняется. Возвращается — или не возвращается вовсе.
Если присмотреться, вы увидите, что подавляющее большинство фильмов, сериалов и книг — независимо от жанра, эпохи и культуры — рассказывают вариации именно этой истории. От Эпоса о Гильгамеше и Одиссеи до Звёздных войн, Гарри Поттера, мультфильма «Тачки» и мрачного «Настоящего детектива».
Чем популярнее произведение, тем выше вероятность, что в его основе лежит именно этот паттерн.
Такие структуры называют архетипами — чрезвычайно устойчивыми ментальными конструкциями, которые мозг распознаёт мгновенно и бессознательно. Вы без усилий понимаете, кто герой, кто антагонист, кто наставник, даже если действие происходит в далёкой галактике или в нарисованном мире.
В рамках меметики архетипы — это древнейшие, сверхуспешные мемы, отточенные тысячами поколений. Наш мозг стал к ним особенно чувствителен.
Поэтому нам не важно, мелом ли нарисованы стены, действуют ли реальные законы физики или используется магия. Не важно, театр это, мультфильм, сказка перед сном или миф, услышанный у костра. Если архетип распознан — реальность перестаёт иметь значение.
Кто выигрывает от человеческой культуры
Театр, книги, кино, сериалы, игры, комиксы. Человечество тратит десятки миллиардов долларов и сотни триллионов человеко-часов, чтобы создавать и потреблять одни и те же истории в разных оболочках.
Какую пользу это даёт генам? Вопрос, мягко говоря, открытый.
А вот для мемов польза очевидна.
Достаточно лишь одного — чтобы мозг был способен к имитации. При этом условии неизбежно возникнут мемы, которые полностью используют эту способность.
Как писал Ричард Докинз, меметические репликаторы не возникли в вакууме. Они паразитируют на уже существующей животной архитектуре. Именно поэтому почти каждая наша базовая физиологическая функция обросла безумным количеством мемов.
Чтобы поесть — нужны ритуалы, посуда, правила.
Чтобы спариться — свадьбы, клятвы, кольца, мифические существа.
Чтобы спать — особым образом оформленная бетонная коробка с дизайнерской кроватью.
Чтобы выйти на улицу — причёска, стиль, образ.
И чем успешнее вы копируете и распространяете эти мемы, тем выше ваши шансы на спаривание.
Чем глубже и фундаментальнее биологический механизм, тем легче второму репликатору на нём паразитировать.
Когда интересы расходятся
Любовь в нашей культуре подаётся как нечто возвышенное и сугубо человеческое. Но за слоями песен, фильмов и открыток скрывается вполне животная программа размножения, обёрнутая в мифологический фасад.
Можно было бы подумать, что мемы — союзники генов. Ведь мемам тоже нужны люди. Но любой репликатор эгоистичен.
Да, репликаторы могут сотрудничать — иначе не существовало бы организмов. Но они делают это не из доброты, а из выгоды. И порой они конкурируют даже внутри одного тела.
Мемы ничем не отличаются.
Они могут усиливать гены — а могут и подавлять их, если это выгодно репликации мемов.
Идеи как механизм селекции
Есть гипотезы, согласно которым культурные предпочтения могли напрямую влиять на выживание определённых генов. Например, сельское хозяйство за несколько тысяч лет отобрало гены переносимости лактозы. А некоторые формы родительского отбора могли закреплять определённые внешние признаки.
Но есть пример куда более жёсткий.
Генетические исследования показали, что около 7 тысяч лет назад произошло нечто беспрецедентное: 95% мужских генетических линий исчезли. Женские — нет. Это не катастрофа и не эпидемия. Это означает, что абсолютное большинство мужчин просто не оставили потомства.
Женщины массово спаривались с крайне ограниченным числом мужчин — носителей власти, статуса и меметического доминирования.
Это не биологический отбор.
Это меметический отбор.
Почему идеи переживают носителей
После смерти от нас остаются две вещи: гены и мемы.
Гены рассеиваются за несколько поколений. Мемы — могут жить тысячелетиями.
Иисус Христос не оставил генетических потомков. Но его мемы встроены в мозг миллиардов людей. Мир ведёт летоисчисление от даты его рождения.
Если бы инопланетные биологи изучали Землю, они легко объяснили бы термитники через гены термитов. Но существование гигантских храмов невозможно объяснить через гены человека. Чтобы понять их происхождение, пришлось бы заглянуть в человеческий мозг.
Там они бы обнаружили второй репликатор.
Репликатор, который строит храмы, пишет книги, снимает фильмы, создаёт смыслы, жертвы и цивилизации.
И именно он — самый древний и самый опасный пассажир внутри нас.
Войны идей и борьба за разум
С точки зрения меметики, самые успешные мемы — это те, которые лучше всего используют архитектуру человеческого мозга для собственного копирования.
Обычно это делают через агрессию, заставляя львов и гиен сражаться за территорию и ресурсы. Это классическая генетическая конкуренция. Но мемы действуют схожим образом — только объект борьбы у них иной. Они сражаются за внимание, за контроль над поведением носителя, за доминирование в его сознании.
Именно поэтому миметические репликаторы способны вызывать вспышки ярости, когда человек сталкивается с носителями чуждых ему мемов. Например, мемы религиозные вступают в прямую конфронтацию с мемами атеизма. С точки зрения генов такие конфликты абсурдны и опасны. Организму нет никакой выгоды вступать в смертельные споры из-за абстрактных убеждений. Но люди делают это снова и снова — дерутся, убивают и умирают во имя идей.
Религиозные войны — это не трагические ошибки человечества. Это наглядная форма конкуренции мемов.
И дело не только в религии. Любые идеологии — это меметические комплексы, или мемплексы, которые существуют исключительно ради собственного воспроизводства. Вторая мировая война — один из самых жутких примеров. За шесть лет ментальные паразиты превратили планету в бойню, уничтожив около 70 миллионов представителей нашего вида. С точки зрения генов — катастрофа. С точки зрения мемов — колоссальный успех.
Та же логика работает и в более «рациональных» формах. Гонка вооружений между Индией и Пакистаном, между США и СССР. Миллиарды долларов, потраченные не на медицину и образование, а на оружие, способное уничтожить планету десятки раз. Люди всё это прекрасно понимали. Но дарвиновская динамика конкурирующих репликаторов почти неудержима.
Свобода воли как удачная конструкция
Вы можете сказать, что вас это не касается. Что вы не раб мемов. И вот здесь начинается самое интересное.
Если кто-то попытается поколебать ваши убеждения, вы почувствуете раздражение. Гнев. Желание защищаться. Будучи атеистом — вы разозлитесь на миссионера. Будучи сторонником науки — на проповедника плоской Земли. Будучи капиталистом — на марксиста. И наоборот.
С какой стати вашему организму тратить хотя бы одну калорию на защиту абстракций?
Ответ прост и неприятен: они не абстрактны. Они настолько же реальны, как вирусы и паразиты.
Очень успешный мем о свободе воли заставляет вас злиться при попытке усомниться в том, что вы свободны.
Кто мы такие на самом деле
Человек — не чистый лист. Мы по-прежнему наполовину животные. Даже слепые с рождения мужчины предпочитают женщин с определённым соотношением талии и бёдер. Женщины — мужчин с признаками физической силы и доминантности. Это генетические предпочтения.
Но теперь сравните.
Возьмите детёныша тигра. Вырастите его в полной изоляции — он всё равно станет тигром. Любое животное знает всё, что положено знать его виду, даже без обучения.
А теперь представьте новорождённого человека, выросшего вне культуры. Он не заговорит. Не сможет мыслить абстрактно. У него не сформируется личность и, скорее всего, самосознание.
Без мемов человека не существует.
Примеры детей, выросших вне человеческой среды, это подтверждают. Генетически — это Homo sapiens. Но по сути — пустые биологические оболочки.
Чтобы стать человеком, представитель нашего вида должен с рождения впитать гигантское количество мемов. Поэтому неверно говорить, что мемы просто паразитируют на нас. В действительности они формируют нас.
Как писала Сьюзан Блэкмор, мемы — это не вирусы. Это сама суть нашего разума.
Мы защищаем свои мемы не потому, что они истинны, а потому что они — это мы. Так же, как рука или нога.
Сознание как побочный продукт конкуренции
Сознание не предшествует мемам. Оно возникает из их взаимодействия.
Конкуренция мемов за доступ к мозгу сделала нас теми, кто мы есть. Если освободить заражённого из The Last of Us от грибка кордицепса, это ему не поможет — освобождать уже некого. Точно так же мемы за тысячелетия эволюции полностью перестроили древнего примата.
Если попытаться освободить человека от мемов — освобождать будет некого.
Так появились мы. Новая форма жизни.
Результат экзотического и почти неестественного симбиоза двух репликаторов.
Роль прифронтальной коры в сборке личности
Наша двойственная природа объясняет, почему мы так разрываемся внутренними противоречиями. Почему нам кажется, что личность и тело — не одно и то же.
Гены, взаимодействуя, создают организм. Мемы — создают личность.
По всей видимости, ключевую роль в интеграции этого «я» играет префронтальная кора — область мозга, особенно раздутая под давлением меметических репликаторов. Она удерживает разрозненные мемы в едином повествовании.
И когда её работа нарушается, личность распадается.
Шизофрения буквально означает «расщепление». Около 80% пациентов слышат голоса — и эти голоса ощущаются как абсолютно реальные. Они автономны. У них есть характер, история, память. Они угрожают, приказывают, спорят между собой. Это не шум. Это агенты.
Именно слуховые галлюцинации доминируют, потому что звуковые мемы — самые агрессивные. Они лучше захватывают внимание.
Шизофренические голоса — это редкий, катастрофический случай, когда мы видим мемы в их диком, неконтролируемом виде.
Куда ведёт эта эволюция
Когда-то первая самокопирующаяся молекула была примитивной и нестабильной. Но отбор сделал её эффективной. Сьюзан Блэкмор предполагает, что сегодня то же самое происходит со вторым репликатором.
Мемы становятся точнее, быстрее, долговечнее.
Интернет, мегаполисы, цифровая среда — это не столько инструменты для нашего счастья, сколько инфраструктура для размножения мемов. Наши тела используются как строительный материал.
Как гены кораллов строят рифы.
Как гены пауков создают парашюты из паутины.
Так мемы через нас строят города, сети и глобальные системы.
Мы листаем ленты, пересылаем контент, не можем остановиться — и не можем толком объяснить, зачем.
Чем это отличается от поведения заражённого муравья?
Почти последний вопрос
Конкуренция двух репликаторов приводит к тому, что в технологически развитых обществах падает рождаемость. Мемы о самореализации, успехе и смысле жизни вытесняют генетические интересы.
И здесь остаётся последний, самый тревожный вопрос:
Нужны ли мемам человеческие тела в будущем?
Дарвинизм оказался куда более великой теорией, чем нам казалось. Он объясняет не только жизнь, но и разум.
И, возможно, объясняет то, почему мы — лишь временный этап в эволюции репликаторов.
По крайней мере, такова эта концепция.
А вот теперь последний: Свобода воли — последний и самый успешный мем
Если принять всерьёз всё, о чём мы говорили до этого момента, то неизбежно возникает один вопрос, от которого невозможно отмахнуться.
Если наши мысли приходят сами.
Если желания возникают спонтанно.
Если мы не выбираем, какие идеи закрепятся в голове, а какие исчезнут.
Если наш мозг — это среда обитания для конкурирующих репликаторов.
То что тогда остаётся от свободы воли?
Мы привыкли считать свободу воли чем-то самоочевидным. Базовым свойством человека. Почти аксиомой.
Мы говорим: «Я решил», «Я выбрал», «Я так хочу».
Мы строим на этом мораль, право, ответственность, вину и заслуги.
Но если посмотреть на это сквозь призму меметики, возникает пугающая мысль: возможно, свобода воли — это не фундаментальное свойство разума, а самый успешный мем, который этот разум когда-либо породил.
Подумайте.
Если вы — мем, что для вас важнее всего?
Не дать носителю усомниться в том, что он — хозяин своих мыслей.
Потому что как только носитель начинает всерьёз задаваться вопросом «А откуда это у меня в голове?», репликатор теряет власть.
Идея свободы воли идеально защищает саму себя.
Любая попытка усомниться в ней воспринимается как угроза.
Мы раздражаемся, злимся, чувствуем внутренний протест.
Потому что мем свободы воли встроен глубже всех остальных. Он охраняет всю экосистему мемов, в которой живёт наш разум.
Если бы вы по-настоящему поверили, что мысли не принадлежат вам,
что желания могут быть навязаны,
что импульсы возникают не по вашей воле,
— вы стали бы гораздо менее удобным носителем.
Свобода воли делает нас идеальными инкубаторами.
Она заставляет нас считать идеи своими.
Защищать их.
Распространять.
Умирать за них, если потребуется.
Именно поэтому люди готовы жертвовать жизнью ради флагов, богов, идеологий, государств и символов.
Не потому, что гены требуют этого.
А потому что мемы, заселившие мозг, убедили носителя, что это его собственный осознанный выбор.
Парадокс в том, что идея свободы воли может быть одновременно и иллюзией, и необходимостью.
Даже если она — мем, это мем, без которого вся конструкция развалилась бы.
Без него человек превратился бы в существо, парализованное сомнением, не способное действовать, выбирать и брать ответственность.
В этом смысле свобода воли — не ошибка. Это высшее достижение второго репликатора. Мем, который не просто копируется, а делает возможным существование всех остальных мемов.
И если это так, то мы — не свободные существа и не марионетки.
Мы — компромисс. Хрупкий симбиоз биологии и культуры, в котором иллюзия свободы — плата за способность мыслить, создавать и понимать самих себя.
И, возможно, именно поэтому вопрос «есть ли у нас свобода воли?» так опасен.
Потому что это редкий случай, когда мем впервые смотрит на себя в зеркало.
Важно сделать одну оговорку. Всё, о чём шла речь, — это не утверждённая и не общепринятая теория, а смелая интерпретационная рамка, попытка взглянуть на человеческую эволюцию под необычным углом. Я не настаиваю на том, что мемы буквально являются формой жизни или что именно они управляют человеком. Однако эта концепция слишком интеллектуально провокационна, слишком последовательно объясняет целый ряд странных и до сих пор не до конца понятых особенностей нашего вида, чтобы её можно было просто проигнорировать. Поэтому я счёл необходимым поделиться ею с вами — не как истиной, а как инструментом мышления, который, возможно, заставит иначе взглянуть на самих себя.
Автор: Георгий Лазарев
